Вот она, королевская благодать в действии! Лишь после того, как 81-летнему Томасу Марклу экстренно ампутировали ногу на Филиппинах, его знаменитая дочь, герцогиня Сассекская Меган, наконец-то «соизволила» о нём вспомнить. После семи лет позорного молчания, травли в судах и сокрушительного публичного остракизма в адрес собственного отца, из её лагеря поступило скудное заявление: «Я могу подтвердить, что она связалась со своим отцом».
Напомним, в чём «вина» старика, которого он так и не увидел своих внуков, Арчи и Лилибет: в 2018 году он, простой пенсионер, осмелился подзаработать на папарацци перед свадьбой дочери в королевскую семью. За этот «грех» Меган и принц Гарри вынесли ему пожизненный приговор. Не помогли ни сердечные приступы, ни инсульт, ни отчаянные мольбы отца в каждом интервью: «Я не сделал ничего плохого… У меня нет адреса, чтобы написать».
Но теперь, когда нога Томаса почернела, а жизнь повисла на волоске, в Сассекском лагере, судя по всему, рассчитали, что продолжать играть в жёсткую обиду слишком рискованно для имиджа. Ведь как объяснить публике, что ты, проповедник милосердия и защитник семьи, позволил отцу умереть в больнице в одиночестве?
Однако лицемерие ситуации зашкаливает. Ведь это та самая Меган, которая в том самом скандальном письме 2018 года лицемерно называла его «папочкой», специально рассчитывая на утечку и слезу публики. Та самая, что затеяла многомиллионный судебный процесс против газеты, опубликовавшей это письмо, лишь бы скрыть свои манипуляции. Та самая, чьи адвокаты были вынуждены униженно извиняться перед судом за её ложь.
А что же Томас Маркл все эти годы? Он метался между больницами и интервью, в отчаянии грозя «давать показания каждый месяц», лишь бы дочь хоть раз ответила на его звонок. Его сводная дочь Саманта и вовсе подала на герцогиню в суд за клевету. Семейная драма превратилась в грязное реалити-шоу, где одинокий старик боролся за внимание той, для которой он стал позорным пятном на пути к славе.
Теперь, когда нога отрезана, а врачи говорят о критических днях, Меган внезапно «обратилась». Удалось ли им поговорить? Примет ли отец эту запоздалую, вынужденную «оливковую ветвь»? Или это всего лишь пиар-манёвр, призванный отмыть репутацию перед тем, как в прессу выйдут неутешительные новости из больницы?
Настоящие слёзы и истинное прощение здесь пахнут не антисептиком больничной палаты, а холодным расчётом. Семь лет — достаточный срок, чтобы доказать свою принципиальность. Но всего один день в реанимации — чтобы её тут же забыть, когда на кону стоит собственный образ.