Из Санкт-Петербурга пришла печальная новость: не стало знаменитого фотографа Валерия Плотникова, запечатлевшего на своих снимках культурную элиту страны. Он ушёл так, как жил, — тихо отступив за рамку кадра, оставив вместо себя множество лиц, которые будут смотреть на нас ещё долгие десятилетия, и в каждом из этих взглядов будет читаться не только судьба конкретного человека, но и почти осязаемая ткань времени. Родившийся в эвакуации 20 октября 1943 года и почти всю жизнь проживший в Ленинграде-Петербурге, он будто с самого начала оказался приписан к большой истории: город на Неве дал ему масштаб, сцену и героев, которых он сумел не просто снять, но и почувствовать, показать без масок.
В его биографии всё выстроено так, словно её кто‑то заранее продумал: учёба в Петришуле, художественная школа при Академии художеств, институт, а затем и ВГИК, который он окончил в 1969 году и откуда вынес умение мыслить как оператор и выстраивать каждый кадр как отдельную мизансцену.
Его путь от рисунка к кино и от кино к фотографии хорошо объясняет, почему Плотников никогда не относился к снимку как к случайно выхваченному мгновению. Для него фотография была не охотой за «решающим моментом», как завещал коллегам мэтр жанра Анри Картье-Брессон, а театром, где всё подчинено внутренней логике роли, света и пространства. Он был режиссёр за объективом камеры, ведущим откровенный и бескомпромиссный разговор с моделью.
Когда витрины фотоателье ещё украшали одинаковые младенцы с игрушками и молодожены с цветами в руках, а художественная фотография устремилась на улицу, в спонтанность, Плотников решил доказать, что в старых, ещё «дедушкиных» приёмах кроется неисчерпанный потенциал. Он возвратил в дело фронтальную позу, полный свет, подробную фактуру ткани и кожи и саму идею постановочного портрета. С одним лишь "но": он наполнил идею новым смыслом и психологической глубиной.
В своём «фототеатре» он охотно принимал тех, кто был ему по‑настоящему интересен. И хотя круг его моделей поражает плотностью «звёзд» — от Высоцкого, Аллы Пугачёвой, Лили Брик и Сергея Параджанова до Юрия Богатырёва, Анастасии Вертинской, Игоря Смоктуновского, Бориса Эйфмана и десятков других, — он никогда не снижал планку собственной внутренней требовательности.
Сниматься у Плотникова считалось знаком качества, привилегией и неформальной инициацией в «элиту» национальной культуры. В богемных кругах ходила даже такая шутка: если тебя не снимал Плотников, значит, ты ещё ничего не добился. Но в этой формулировке была своя правда: фотограф выбирал людей, в которых чувствовал Личностей. Именно так, с большой буквы. Тех, в ком внутреннего содержания было больше, чем внешнего блеска, сопровождающего мирскую славу, которая, как известно, очень быстро проходит...
Очередная знаменитость переодевалась, садилась в кресло, опиралась на балюстраду, окружалась зелёными листьями и старинной мебелью. Затем, как ни старалась выглядеть «прилично» и респектабельно, всё равно раскрывалась и предъявляла то, что и было нужно Плотникову, — свою сущность.
Валерий Плотников был мастером не мгновения, а финального штриха. Его любимым цветом был белый, а созданные им портреты — это не случайный вздох между репликами, а уже сыгранный спектакль, когда актёры вышли на поклоны, сюжет завершён и ничего добавить нельзя.
В этом парадоксе и заключалась философия Мастера: он отказывался от романтики уловленного мига в пользу строгого, почти каталожного, перечисления всех деталей — складок, жестов, аксессуаров, антуража. Это позволяло добиваться того, что человек на фотографии оставался собой и был узнаваемым за пределами молодости, славы, усталости, пресыщенности.
Алиса Фрейндлих входила в травяные пейзажи, будто сошедшие с полотен русских художников, Алла Демидова в кружевах и с зонтом отсылала к Серову, а дирижёр Дмитриев вставал у колонны, словно Бородин у Репина, — эти переклички не были игрой в эрудицию, они помогали подсветить ту «роль», которая показывала человека ярче сценического амплуа. Неудивительно, что многие говорили, будто Плотников придумывает своих героев.
При этом, работая преимущественно с актёрами, он почти никогда не снимал их «в роли». Бескомпромиссная честность фотографа заключалась в простом утверждении: играть можно сколько угодно, но кроме себя самого ты всё равно никого не сыграешь.
Маска, как бы она ни была вылощена, останется лишь маской, которую объектив непременно снимет, и зафиксирует то, что скрывалось за ней, с безжалостной точностью. От этой точности становилось иногда страшновато, но именно она и делала съёмку у Плотникова такой желанной и такой ответственной.
Его собственная судьба — с документальным фильмом «Фотограф», получившим приз как лучший фильм‑портрет и престижные награды вроде «Петрополя» и «Балтийской звезды», с поздними выставками типа «Герои своего времени», где в едином пространстве встречались Миронов, Лихачёв, Бродский, Барышников, Рихтер, Янковский, Райкин и, конечно, Высоцкий, — выглядела как тщательно собранный альбом эпохи, который он успел перелистать при жизни.
Но, пожалуй, важнее всех званий и премий то, что многие из этих людей вошли в культурную память поколений именно в его образах: вспоминая Высоцкого, мы видим его на фоне афиш Таганки; думая о Смоктуновском, представляем серию его портретов, где гениальный актёр раскрыт во всей многоликости.
Сейчас официальные издания называют Валерия Плотникова «человеком‑эпохой, создавшим образ времени», и в этот раз штамп оказывается удивительно точным. Его жизнь и работа действительно стали оптикой, через которую можно смотреть на вторую половину XX века и начало XXI-го, не боясь, что прошлое растворится в ностальгическом тумане.
Он не любил, когда его именовали «охотником за головами», потому что охота предполагает добычу, тогда как он занимался делом куда более тихим и трудным — пытался, пользуясь «бездуховной» техникой и освещением, сохранить внятный человеческий облик мира, который слишком быстро меняется.
Теперь именно эти лица — строгие, серьёзные, ироничные, уязвимые, усталые — будут говорить за него. Пожалуй, лучшая эпитафия мастеру, который всю жизнь снимал других, звучит так: он хотел, чтобы помнили их, а запомнили ещё и его самого.