К хорошему привыкаешь быстро: нынешние двухнедельные новогодние каникулы кажутся чем-то совершенно естественным, хотя ещё совсем недавно 31 декабря было рабочим днём, 2 января все уже шли «в бой», а ощущение праздника рождалось не из длинного отдыха, а из множества маленьких радостей. Наши сегодняшние привычки — спланированные заранее поездки к родным и популярные зарубежные вояжи «из зимы в лето», столы, накрытые «по картинке» из соцсетей и с блюдами от фуд‑блогеров, салюты, которые видно из любой точки города, — выросли из тех советских зим, когда Новый год ждали очень долго. Но зато и готовились к нему тщательно и верили в чудо так, как умеют верить только дети и те взрослые, у которых ещё не успели отнять детство.
Новогоднее волшебство начиналось задолго до боя курантов, и вовсе не с выбора ёлки в гипермаркете или на ёлочном базаре, а с тихого ритуала — генеральной уборки. Тогда во дворах на свежем, скрипящем под валенками снегу выбивали тяжёлые ковры и дорожки.
Возвращённые на свои места в квартирах, они вдруг становились не просто частью интерьера, а первыми вестниками праздника, приносящими запах морозного воздуха, свежести и предвкушения торжества. Даже люстры со стеклянными и хрустальными висюльками, которые хозяйки тщательно протирали от пыли, начинали сверкать гораздо ярче.
Новый год было принято встречать в красоте, чистоте и уюте. В последние дни перед праздником, когда за окном уже рано темнело, казалось, что все люди живут в едином ритме: кто‑то стирает занавески и шторы, кто‑то возвращается с добычей из магазина, сумев «урвать» дефицитные продукты или разжившись так называемым «заказом», кто‑то достаёт с антресолей коробки с игрушками, а кто‑то, прикрывшись дверцей кухонного шкафчика, уже тихонько набулькивает себе граммов 50 в нетерпеливом ожидании застолья.
В Союзе существовала ныне утраченная, но удивительно добрая традиция отправлять друг другу поздравительные открытки. К Новому году во всех киосках Союзпечати и каждом почтовом отделении можно было купить карточку с красивым рисунком, которую нужно было отправлять заранее: почта не справлялась с валом поздравлений.
До сих пор у многих в домашних архивах сохранились эти чудесные открытки, лучшими из которых были, несомненно, те, что нарисовал художник Владимир Зарубин. Об этом замечательном человеке и его ярком, чудесном и светлом творчестве можете прочесть здесь:
Для детей праздники начинались с утренников в детских садах и школах, и мало кто тогда думал о том, что это ещё и машина огромной, как сказали бы сейчас, «новогодней инфраструктуры» — с квотами, распределением билетов, «уровнями» ёлок и списками отличников. Нет, это была просто незамутнённая детская радость от того, что в большом и нарядно украшенном зале пахнет мандаринами, яблоками, хвоей и чуть‑чуть гуашью от плакатов.
Торжественных «ёлок» и правда было много, всяких разных: от самых скромных в детсадах и актовых залах школ — и до роскошной Кремлёвской, куда попасть могли лишь «самые‑самые» отличники и дети партийных бонз. Но детство на то и детство: новогоднее настроение могло создать даже чахлое хвойное недоразумение, не говоря уже о больших настоящих елях, вокруг которых восторженно водила хороводы счастливая ребятня.
К слову, тогда карнавальные костюмы никто не покупал готовыми: их шили ночами мамы и бабушки, превращая ветхие простыни, куски марли, ваты, обрезки тканей и лежавшие на антресолях старые горжетки в одеяния для самых прекрасных и любимых «снежинок», «зайчиков», «белочек» и «лисичек». Голь на выдумки хитра, и домашние костюмы, созданные буквально из ничего, нередко оказывались даже эффектнее фабричных.
Любой, чьё детство пришлось на советские годы, наверняка до сих пор помнит собственное волнение и замирание сердца, когда в зале появлялся Дед Мороз. Самый настоящий, всамделишный, а не из рекламы сладкой газировки. У него была алая или синяя шуба, отороченная мехом, шапка, красные щёки и нос, а ещё длинная белая борода.
И приходил этот весёлый добродушный старик с большим мешком. Он любил, когда малышня рассказывала ему стихи и пела песни, и за то, что дети «порадовали дедушку», он вручал им подарки. Именно в этот момент ребятишки отчётливо ощущали, что Новый год уже наступил, хотя до ночного боя курантов было ещё далеко
О, этот непередаваемый миг, когда в руках наконец‑то оказывался вожделенный целлофановый пакет! А там… карамельки, шоколадные конфеты, грильяж, ириски, пара мандаринов, яблоко и даже маленькая шоколадка! А если попадалась красивая картонная коробка, то она становилась шкатулкой счастья: такую рассматривали снаружи, запоминали рисунок, перевязывали ленточкой и нередко потом, когда содержимое было съедено, хранили в ней свои детские «сокровища» — пуговицы, вкладыши от импортной жевательной резинки, открытки, красивые фантики.
А если везло получить пригласительный билет на районную или городскую ёлку, то сладкий сюрприз поджидал и там. Плюс подарки для своих работников, имеющих детей, выделяли профсоюзы. Стоит ли удивляться, что январь оказывался самым тяжёлым для зубов месяцем в году? Но никто из родителей и не думал ограничивать ребятишек в поедании сластей: это был священный атрибут праздника — точно такой же, как для взрослых праздничный стол с шампанским и салатами.
Дома праздничное настроение создавалось по тем же законам, что и в детском саду или школе, но масштаб был другой: здесь появлялась главная героиня зимних сказок — ёлка, которая могла быть как настоящей, пахнущей смолой и снегом, принесённой отцом из леса или купленной на ёлочном базаре, так и искусственной, с рядами веток, аккуратно нанизанных на железную «треногу».
Процесс её украшения был не просто удовольствием, а подлинным ритуалом и священнодействием: с антресолей доставались картонные коробки, в которых в тончайшей шуршащей бумаге спали стеклянные шары, домики, шишки, космонавты с ракетами, ледоколы, трактора, забавные звери, а с 60‑х ещё и неизменная «царица полей» — кукуруза с золотистыми зёрнами. Во многих семьях традицией было ежегодно покупать новые игрушки: мимо сверкающих шаров, которые красовались на витринах универмагов, пройти было ну никак нельзя.
Каждую игрушку поднимали к свету, внимательно разглядывали на предмет сколов и трещин, вспоминали разные истории. Внизу под украшенной ёлкой непременно расстилали купленную в аптеке стерильную вату — она была белой и больше всего напоминала снег. Или, за неимением оной, в ход шла белая ткань.
С ветвей свешивался золотой и серебряный дождик, а на верхушку ёлки водружали звезду или длинное, похожее на сосульку, украшение. А под деревце ставили игрушечного Деда Мороза и к нему в пару маленькую Снегурочку. Последний штрих — включить электрическую гирлянду и погасить верхний свет... Сейчас вспоминаю и до кома в горле хочу хотя бы на один вечер вернуться в собственное детство вот к такой ёлке, чтобы снова испытать, что такое новогоднее волшебство...
Праздничный стол, вопреки популярному мифу, редко ломился от бесконечных тарелок: достать нужные ингредиенты было тем ещё квестом, а времени на готовку было мало — о таких длинных выходных, как сейчас, можно было только мечтать. Но именно в этой умеренной, вынужденной скромности и рождалось особенное чувство ценности каждого блюда.
Главными героями стола были салаты — оливье и селёдка под шубой (куда ж без них‑то!), и у каждой хозяйки был собственный, чуть‑чуть отличающийся от соседского рецепт, своя «короночка»: кто‑то добавлял больше картошки «для сытности», кто‑то экономил колбасу, кто‑то считал, что свекольный слой должен быть особенно толстым, чтобы «шуба» была настоящей. Докторская колбаса уверенно заменяла перепелов и рябчиков из дореволюционных рецептов, каперсы исчезали, уступая место моркови и зелёному горошку, а дорогой соус вчистую проигрывал простому майонезу «Провансаль». Последний добывали заранее, отстояв очередь или получив его в заветных «заказах» с работы наряду с банкой икры, шпротами и пачкой дефицитного сыра.
К сладкому, как правило, отношение было особое: хороших покупных тортов не достать — они сметались с прилавков в новогодние дни во мгновение ока, и потому в ход шли домашние рецепты, передававшиеся из рук в руки, переписанные у подруги, доставшиеся от мамы или вырезанные из газет. Крем, который сегодня многих удивил бы своим составом, готовили на манной крупе, но в новогоднюю ночь он казался божественным, особенно если его щедро ароматизировали ванилью.
Неимоверно пахучие и вкусные абхазские мандарины были не просто фруктами — они становились «золотыми шарами». Их раскладывали в вазах, развешивали на ёлках, клали в пакеты с подарками. И, конечно, на каждом столе стояла бутылка шампанского, которое когда‑то было напитком дворянства, а в послевоенные годы, став «Советским», превратилось в символ доступного праздника, который обязательно случится и будет радостным и лёгким, словно пузырьки в фужере с игристым вином.
Телевизор, который сегодня многие включают лишь для фона, тогда превращался в полноценного участника торжества, без которого трудно было представить себе последнюю ночь года. К началу 1960‑х на экране уже поселился «Голубой огонёк», и его смотрели бабушки, родители и дети, пересыпая комментарии ведущих шутками и повторяя за артистами песни.
Чуть позже в новогодний вечер прочно вошло обращение главы государства, которое показывали за несколько минут до боя курантов: все понимали, что после этого выступления начнётся отсчёт главных двенадцати ударов, и в эти минуты по всей стране люди замолкали, вставали из‑за столов и замирали с бокалами в руках, ожидая первого «бомммм» наступившего Нового года.
В конце 1970‑х на экране появилась «Ирония судьбы, или С лёгким паром!», и постепенно стало казаться, что Новый год без этой истории про одинаковые квартиры и случайную любовь невозможен: даже если в другой комнате кто‑то нарезал салат или искал чистые стаканы, из гостиной обязательно доносились знакомые голоса и музыка.
Сам момент наступления Нового года был коротким, но в нём удивительным образом соединялись бой кремлёвских курантов, детский восторг, взрослые надежды и тот самый «щёлчок», после которого вдруг начиналось новое время. Пока часы били двенадцать, нужно было успеть загадать желание — обязательно одно, но самое заветное, иногда записанное на бумажке и торжественно сожжённое, иногда произнесённое про себя так быстро, что половина слов сбивалась.
Потом под бой бокалов звучало неизменное «С Новым годом!», звучал гимн, который слушали стоя. После люди выходили на балконы посмотреть на редкие тогда салюты или высыпали на улицу, чтобы поделиться с первым встречным своей радостью и настроением. А кто‑то, наоборот, оставался у стола, чтобы первым попробовать долгожданную курицу или холодец.
Именно в эти минуты, когда за окном трещал мороз, а в квартире смешивались запахи хвои, шампанского, горячих блюд и мандаринов, многие впервые ясно чувствовали, что это — тот редкий миг, когда время как будто остановилось и дало возможность подумать о самом главном.
1 января было отдельным маленьким праздником: даже если взрослым нужно было скоро возвращаться на работу, в этот день им позволялось проснуться чуть позже, чем обычно, а детям — найти под ёлкой подарки, которые «появились» за ночь. Взрослые, потягивая чай с тортом, вспоминали, у кого именно в этом году удалось «выбить» мандарины, кто стоял в очереди за майонезом, к кому на предприятии пришёл особенно щедрый «продуктовый заказ».
В свою очередь, дети уже строили планы, как пойдут кататься с горки и будут хвастаться друзьям новыми игрушками и конфетами. Вечером того же дня чаще всего отправлялись в гости — с аккуратно завернутой палкой колбасы, коробкой конфет или той самой бутылкой шампанского. И эти визиты ещё раз напоминали о том, что Новый год — не только про ёлку и телевизор, но и про людей, с которыми его разделяешь.
Может быть, именно поэтому советский Новый год с такой ностальгией вспоминается сегодня, когда можно купить любой торт в ближайшем магазине, заказать доставку салатов или роллов и устроить фейерверк во дворе. Да, тогда приходилось начинать подготовку задолго до праздничной даты, думать, что «выбросят» на прилавок, делать заготовки, прятать особо ценные продукты до праздника и по чуть‑чуть собирать своё маленькое торжество из того, что удалось достать.
Но, возможно, именно эта неспешность, это продуманное и растянутое во времени ожидание рождали то чувство неподдельного волшебства, без которого любой праздник превращается лишь в «отмечание по расписанию».
Теперь, когда длинные каникулы уже не кажутся чем‑то необычным, понимаешь, как много в наших сегодняшних привычках — от телевизора в гостиной до мандаринов на столе — родилось там, в прошлых декабрях, где пахло выбитыми коврами, стеклянными игрушками и таким простым, но таким настоящим ожиданием чуда.