Вы когда-нибудь задумывались, какие новогодние традиции действительно русские?
Елка. От языческого духа до советского атеизма
Представьте себе не нарядную красавицу, а мрачный дремучий лес. Древние германцы верили: в хвойных деревьях, остающихся зелеными зимой, живут могущественные духи. Чтобы их задобрить в самую длинную ночь года (зимнее солнцестояние), люди шли в лес, украшали самую большую ель яблоками (символ плодородия), орехами и даже... яичной скорлупой. Это был не праздник, а магический обряд.
Поворотный момент случился в XVI веке в Германии. По легенде, реформатор Мартин Лютер, возвращаясь домой зимним вечером, был очарован красотой звезд, сверкающих сквозь ветви елей. Он принес дерево домой, поставил на стол, украсил свечами и звездой на макушке — как символ Вифлеемской звезды. Так языческий обычай был «крещен» и стал рождественским.
В Россию елку «импортировал» Петр I. Его указ 1699 года гласил: «По большим и проезжим улицам знатным людям и у домов нарочитых духовного и мирского чина перед вороты учинить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых». Но обычай приживался тяжело. Елка ассоциировалась с немецким пиром и чужеродным обычаем. По-настоящему в домах она поселилась только в середине XIX века, благодаря супруге Николая I, императрице Александре Федоровне, тоже немке по происхождению.
А вот советский период — это детективная история. В 1925 году елку, как религиозный пережиток, запретили. Она ушла в подполье. Но в 1935 году партия совершила кульбит: в газете «Правда» вышла статья «Давайте организуем к Новому году детям хорошую елку!». Так запретный рождественский символ был стремительно реинкарнирован в новогоднюю, светскую, советскую елку. Вифлеемскую звезду сменила красная пятиконечная, а подарки стали вручать не от Христа, а от Деда Мороза.
Дед Мороз и Снегурочка.
Наш Дед Мороз — персонаж с двойным досье.
Фольклорное. Суровый и могущественный дух зимы — Морозко или Студенец из славянских сказок. Он мог и заморозить насмерть, и одарить. Он не дарил подарки, а был олицетворением самой стихии.
Литературное и коммерческое. В XIX веке, с популяризацией Рождества, в России стал известен европейский Святой Николай (прототип Санты). Его образ начал смешиваться с Морозко. Окончательно добрый дед с мешком подарков сформировался в советское время, когда нужен был новый, «правильный» символ праздника.
А вот Снегурочка — наше ноу-хау. У Санты нет внучки! Ее прообраз — персонаж из пьесы А.Н. Островского (1873), написанной по мотивам народной сказки о девочке из снега. Потом была опера Римского-Корсакова. Но как постоянная спутница Деда Мороза она появилась только в 1937 году на первых советских детских елках в Колонном зале Дома Союзов. Партии нужен был понятный и милый образ для детей, а пара «старик-девочка» выглядела безопаснее с идеологической точки зрения, чем западный «семейный» образ Санты с миссис Клаус.
Салют, бой курантов и «Ирония судьбы».
Салют. Тут все логично: шум и огонь с древнейших времен — лучшие средства отпугнуть злых духов. В советской традиции салют был прежде всего военным, победным символом. Перенести его с Дня Победы на Новый год — значит сделать праздник всенародным и триумфальным.
Бой курантов. Ритмизатор праздника. В царской России отмечали Рождество, и важнее была церковная служба. Когда Новый год стал главным светским праздником, ему потребовалась своя светская «молитва» — обращение к народу. С 1948 года бой курантов по радио, а потом и по телевидению стал этим сакральным моментом, когда страна замирает в едином порыве.
«Ирония судьбы». А это гениальный социальный эксперимент. Фильм, вышедший в 1976 году, стал тем самым общим культурным кодом, которого так не хватало советским людям. Его ежегодный показ создал уникальное явление — коллективную ностальгию по общему прошлому, которого на самом деле не было. Мы смеемся над одними и теми же шутками, поем одни и те же песни. Это ритуал, который скрепляет нас сильнее многих официальных лозунгов.
Оливье и мандарины.
И вот мы подходим к самому вкусному. Салат оливье — главный мигрант на нашем столе.
Его изобрел в 1860-х в Москве французский шеф Люсьен Оливье, владелец ресторана «Эрмитаж». Тот, первоначальный рецепт, был роскошью: рябчики, телячий язык, раки, черная икра, каперсы, пикули. Соус был секретным. Салат стоил как обед в дорогой гостинице.
Революция 1917 года перевернула и салатницу. Деликатесы исчезли. Советская кухня, практичная и идеологически выверенная, провела гениальную операцию по адаптации. Рябчиков заменили на докторскую колбасу (самый безопасный, дешевый и доступный мясной продукт), раков — на морковку и зеленый горошек. Секретный соус стал простым майонезом «Провансаль». Так буржуазный изыск стал демократичным символом народного праздника и всеобщего равенства. В каждой семье — свой вариант, но основа одна: что-то вареное, что-то соленое, горошек и майонез.
Мандарины — это советская мечта в оранжевой кожуре. Их появление на столах было результатом большой государственной политики. В 1960-х СССР наладил масштабные поставки этих цитрусовых из братского Марокко (а позже — из Абхазии). Они поступали как раз к декабрю. Запах мандаринов стал синонимом праздника, доступной роскоши, почти магическим ароматом счастья, который чувствовался, как только ты заходил в предновогодний гастроном.