В западной философии возникло целое коммунологическое направление или герменевтика, в рамках которой их ученые и подходят к проблемам языка и мышления. Огромное подспорье ей дал Фрейд, который разработал теорию о бессознательном. Далее мы убедимся, насколько сильно идеи философов этого направления пересекаются с Фрейдом. Так или иначе, а суть коммунологического направления заключается в том, что человеку не нужен язык, чтобы общаться. Иными словами, философы этой школы хотят лишить нас языка и откатить все человечество к первой сигнальной системе, то бишь к «языку» животных. Вы думаете, я шучу? Ничего подобного. Давайте рассмотрим идеи представителей этого направления.
Изначально герменевтика – наука об истолковании текстов, имела весьма стройную и рациональную программу. Можно удостовериться в этом, прочитав тех, кто стоял у её истоков: Хладениуса, Гумбольдта и Шлейермахера. Однако эту программу расшатал В. Дильтей, который ввел в герменевтику элемент иррациональности или же «психологии». Давайте проследим, что конкретно он сделал.
Он разделил науку на две части. Первая – наука о природе, а вторая – наука о духе. Внешний мир постигается на основе естественнонаучной методики. А внутренний, зафиксированный в тексте, посредством герменевтики. Объектов любых наук о духе выступает текст, поэтому Дильтей на первый план ставит проблему его понимания и интерпретации. «Понимание и истолкование — вот метод, используемый науками о духе. В нём объединяются все функции. Понимание и истолкование содержат в себе все истины наук о духе. Понимание в каждой точке открывает определённый мир». Далее он расширил диапазон герменевтики и стал рассматривать ее не только как науку о понимании текста, но и как более общий метод понимания всех проявлений человеческой духовности, т.е. поступки, жесты, мимика и пр. Это расширение позволило ему включить в герменевтику элемент бессознательного, которое он даже сделал одним из важнейших факторов герменевтики. Так, рассматривая поступки, он пришел к выводу, что, совершая их, человек не всегда руководствуется рациональными мотивами. А рассматривая искусство, он говорит, что здесь вообще все подчинено бессознательному, т.е. иррациональному. Безусловно, здесь прослеживается влияние психоанализа, что и не удивительно. Фрейд был современником Дильтея.
Именно Дильтей пришел к той мысли, что проблема понимания текста заключается в поиске смыслов, которые содержатся в языке в виде субъективных и объективных предпосылок. Эту идею можно было бы развивать и в рациональном русле. Однако западные философы пошли другим путем. Они решили выпятить на авансцену бессознательное и заклеймить рациональное. То есть герменевтика, которая теперь охватывает все стороны проявления «духовности» человека, по их мнению, должна пониматься не разумом, а эмоциями и чувствами. Объяснение, почему они так считают, можно найти в книге Сартра (которого, так или иначе, а можно причислить к их ряду) «Бытие и ничто», где он рассуждает о экзистенциальном психоанализе. Суть в том, что эмоции, чувства, желания и предпочтения невозможно объяснить, поскольку они являются чем-то трансцендентным. Следовательно, понять разумом все, что связанно с «духовным» миром человека — невозможно.
Для такого финта ушами нужно было подорвать доверие к науке. В качестве такого тарана выступил Фейерабенд. Именно он в полный рост поставил под сомнение научную рациональность и рациональность вообще. Вот что он пишет: “В чем состоит ценность науки? Действительно ли она лучше, чем космология хопи, наука и философия Аристотеля, учение о дао? Или наука — один из многих мифов, возникший при определенных условиях?”. Наука, пишет он далее, не несет в себе рационального отношения к миру, поскольку, чтобы произвести в ней открытие, нужно исследовать новое и неизвестное. Следовательно, излишняя рациональность здесь способна только мешать. Выдвигая новые гипотезы, ученый разрушает старые принципы и стереотипы.
С первого взгляда кажется, что все правильно. Однако, присмотревшись, оказывается, что это самый настоящий паралогизм. Ведь, на самом деле, ученые, делая открытие, не разрушают старые принципы, а используют их. Они обновляют их и улучшают. В конце концов, ещё Ньютон говорил, что он стоял на плечах гигантов. Если руководствоваться логикой Фейерабенда, то человечество вообще не смогло бы оказаться там, где оказалось. Ведь нам пришлось бы тогда каждый раз по-новому изобретать велосипед. Из поколения в поколение мы делали бы одно и то же, ведь «пользоваться старым для изобретения нового — нельзя», нужно де «разрушить старое».
Далее он дискредитирует науку, приравнивая её к мифу: «Наука, отмечает Фейерабенд, близка по многим своим параметрам к мифологии. Это современный миф, или, точнее, миф современной культуры». Каковы же его тезисы? Вот они: «Прежде всего чисто мифологическим является принцип, заключающийся в следовании ученых принятым правилам и стандартам. Аналогично этому миф также всегда жестко запрограммирован. "Обоснование мифа науки" осуществляется точно так же, не посредством рациональных аргументов, а на основе веры в нее, так как "современная наука подавляет своих оппонентов, а не убеждает их. Наука действует с помощью силы, а не с помощью аргументов"». Стоит ли говорить, что это детский лепет? Правила и стандарты оказывается «мифологичны» и держатся исключительно на вере. То есть теорема Пифагора, оказывается, не истинна, которую все перепроверили уже миллионы раз, а что-то мифическое, чей статус поддерживается грубой силой геометров, которые, видимо, закалывают циркулями любого, кто осмелится в ней усомниться.
В заключение своих мыслей, Фейерабенд, что вполне последовательно, утверждает, что, раз уж наука — это миф, то «весьма спорен аргумент о большей точности и логичности научных теорий по сравнению с другими формами отражения мира». Иначе говоря, для него, например, религиозный, эзотерический и т.д. взгляд на мир, ничем не хуже научного. Таким образом, шаманов, гадалок и экстрасенсов вполне можно назвать учеными…
Я думаю, многие сталкивались с этой установкой на практике. Так, в университете, где я учусь, преподаватели весьма часто подчеркивают, что они ученые и смотрят на мир по-научному. А с другой стороны, объявляют себя верующими и могут часами описывать учение и житие какого-нибудь святого.
Если Фейерабенд уравнял науку и миф, не отдавая предпочтение кому-либо, то его последователи пошли ещё дальше и уже в открытую заявили, что миф и любая бессмыслица ценнее науки. Обосновывают они это тем, что наука навязывает человеку свои схемы и заставляет подгонять реальное положение дел под чьи-то выдуманные системы. В то врем как миф разрушает общепринятые смыслы и структуры, тем самым освобождая личность от навязанных обществом канонов. Постструктуралисты в лице Ролана Барта, Мишеля Фуко и Дерриды воспользовались идеями Дильтея и создали метод деконструкции. Что он из себя представляет? Читаем:
«Его смысл как специфической методологии исследования литературного текста заключается в выявлении внутренней противоречивости текста, в обнаружении в нем скрытых и не замечаемых не только неискушенным, "наивным" читателем, но ускользающих и от самого автора ("спящих", по выражению Жака Дерриды) "остаточных смыслов", доставшихся в наследие от речевых, иначе - дискурсивных, практик прошлого, закрепленных в языке в форме неосознаваемых мыслительных стереотипов, которые, в свою очередь, столь же бессознательно и независимо от автора текста трансформируются под воздействием языковых клише его эпохи».
Как мы видим, теперь все внимание обращено на «скрытые» и «не замеченные» ни читателем, ни автором «остаточных смыслов», которые суть порождения бессознательного самого автора. Концентрация на иррациональном, привела к тому, что значение текста перестало вообще иметь значение. Барт, например, вообще констатировал «смерть автора», подразумевая под этим, что текст сам по себе важнее автора и им можно пренебречь. Отныне работа с текстом: «не ставит себе целью описание структуры произведения... Текстовой анализ не стремится выяснить, чем детерминирован данный текст... цель состоит скорее в том, чтобы увидеть, как текст взрывается и рассеивается в межтекстовом пространстве... Мы будем прослеживать пути смыслообразования. Мы не ставим перед собой задачи найти единственный смысл, ни даже один из возможных смыслов текста. Наша цель - помыслить, вообразить, пережить множественность текста, открытость процесса означивания».
Можно написать любую белиберду, однако, как говорят деконструкторы, это никакая не белиберда. Например, можно написать слово «банан» и назвать это целым рассказом. А ведь действительно, у автора банан может ассоциироваться с покоем, радостью и отдыхом, поскольку он часто наблюдал его в рекламе, где показывается, как люди, находясь на морском курорте, едят банан. А у читателя слово «банан» может ассоциироваться с другими образами. И таким образом, читая это слово, читатель «проживает» все возможные чувства, которые оно у него может вызвать. При этом на смысл и логику текста вообще наплевать.
Вот наглядная суть метода деконструктивизма - любая бессмыслица может заиметь вселенское значение. Черточка, нарисованная фломастером, в общественном туалете может стать выражением грусти о несчастной любви и послужить герменевтику пищей для размышления. «Для деконструктивизма фактор понимания вообще становится малозначимым. Текст как таковой становится доминирующей предпосылкой, оказывая сам по себе (по своей форме, выражению и не обязательно смыслу) решающее влияние на любое содержание, облеченное в текстовую форму». Вспомните всемирно известный квадрат Малевича. Обычный квадрат. Однако эстетствующие идиоты видят в нем чуть-ли не зашифрованные законы мироздания. Если раньше за такое в психушку сажали, то теперь это стало нормой. Окно Овертона в действии, дамы и господа…
И тут на сцену выходят философы нового поколения, которые, после обесценивая языка, решают и вовсе от него отказаться. Вот, например, как это оправдывает известный западный философ Хабермас:
«Хабермас активно критикует концепцию инструментального разума, которая, по его мнению, доминировала в западной философии и социальных науках. Инструментальный разум подразумевает использование логики и рациональности исключительно в целях достижения определенных практических результатов, при этом игнорируя моральные и этические аспекты действий.
Хабермас утверждает, что такой подход приводит к деградации межличностных отношений и обесцениванию человеческого общения, поскольку отношения между людьми начинают рассматриваться как средство для достижения определенных целей, а не как ценность сама по себе. Это приводит к усилению социальной алиенации и разрушению общественной ткани».
Получается, что по Хабермасу из языка нужно исключить разум, поскольку, в противном случае, язык (О УЖАС!) будет использоваться для достижения каких-либо целей. По его мнению, значение слов вообще не важно. Можно говорить любой бред, ведь важен не смысл, а сам факт коммуникации. Достаточно просто, например, мычать. Действительно, в таком случае, коммуницируя, мы избавляемся от треклятой рациональности, которая хочет использовать язык для достижения своих целей, и оставляем только «моральные» и «этические» аспекты. То есть то, как мы промычали: зло или по-доброму…
А я лишь напомню, что язык появился из целенаправленной трудовой деятельности и, следовательно, его применяют для достижения каких-либо задач. Да-да, дорогие «ученые». Главным компонентом, который позволил появиться языку, является труд. Не воля бога, который создал нас по своему образу и подобию. Не какое-то мифическое желание людей общаться (некоторые филологи, которые преподают в университетах, на полном серьезе именно так объясняли возникновение языка). Но язык и сознание — суть одно и тоже, в чем мы убедимся чуть позже. А сознание не возможно без целеполагания невозможно. Следовательно, Хабермас без всяких прикрас призывает отбросить сознание, ибо оно, содержащее в себе целеполагание, слишком «рационально» и приводит к «деградации межличностных отношений».
***
Такое отношение к языку и слову привело к тому, что в капиталистических странах, в которых эти учения получили наибольшее распространение, стали возникать занятные явления, суть которых весьма метко подметил ещё Герцен в статье «С того берега»: «Всё стало распускаться, развязываться, всё перемешалось и именно держится на этой путанице. Революционеры сделались консерваторами, консерваторы — анархистами».
Действительно, современные понятия сильно перемешались. Если раньше все прекрасно понимали, например, что такое революция, то сейчас революцией называют украинский майдан 2014 года, когда одна шайка плутократов прогнала другую и уселась на её месте. Если раньше все прекрасно понимали, что в классовом обществе существует только два класса, которые постоянно враждуют друг с другом, то теперь, как рассказывают в наших вузах, в нынешнем мире де нет классов! Есть только общественная дифференциация (из этого, кстати, буржуазные ученые делают вывод, что марксизм неверен, поскольку, как они говорят, он утверждает, что с уничтожением классов государство начнет отмирать, а у нас, мол, классов нет, но государство не только не отмирает, но и усиливается. Все это было подводкой к тому, чтобы объявить государство, т. е. инструмент насилия одной группы людей над другой, вечным). Если раньше все понимали, что черный квадрат Малевича или же музыка Шенберга — тупиковая ветвь искусства, то ныне их чтут как классиков. Да что и говорить, если буржуазные ученые в лице обсуждаемого нами г-на Фейнмана буквально называют незнание счастьем (его так называемая «философия незнания»). Понятия действительно перемешались: добро стало злом, а зло — добром.
В конечном итоге, поскольку слова перепутались, они утратили свой былой вес. И люди стали думать, что над ними не стоит слишком много думать, поскольку они не способны изменить хоть что-нибудь. Слова отныне превратились в обычное колебание воздуха. Именно поэтому можно говорить и писать всё, что только придет в голову, не боясь каких-либо последствий. А в крайнем случае можно спокойно переубедить собеседника: «Это всё лишь слова, не бери их близко к сердцу». Мало того, что эта позиция откровенно неправильная, она ещё и вредна. Из-за господства данного представления среди молодых людей, мы, например, можем наблюдать, как они, не соблюдая речевую гигиену, засоряют свой язык глупыми и неправильными иностранными заимствованиями и общаются между собой порой хуже любого сапожника. Из-за этого их уровень самосознания и культуры весьма низок. Действительно, классическая литература, которая говорит на совершенно чужом молодёжи языке, не воспринимается ей. Классическая музыка также уже не воспринимается. Незнакомство с культурой ведет к травле, насилию, грубости, алкоголизму и проблемам с психикой, что порой выливается в школьную стрельбу.
Но действительно ли слова не имеют никакой силы? Может быть, и вправду не стоит над ними задумываться? Нет и ещё раз нет. В истории можно встретить гору примеров, когда человек, используя слово, смог буквально изменить ход истории. В этой связи весьма занимательна история графа С. Р. Воронцова. Он был дипломатом, то есть из разряда тех людей, которых нынче мы обычно называем пустословами и «политиканами». Однако именно этот человек, чьей работой по факту являлось это самое «сотрясание воздуха», смог предотвратить крупную войну.
В канун Великой Французской революции, король Британии Георг III окончательно обезумел. Он стал нести околесицу, ни с того ни с сего мог обрушиться на первого встречного с кулаками, а после в слезах извиняться, ну и помимо прочего стал домогаться бедных фрейлин. Эта нервная болезнь сделала короля неспособным руководить государством.
Всем стало очевидно, что необходим человек, который заменит короля и возьмет дела Британии в свои руки. Таким человеком оказался Питт-младший, сын Чатама (Питта старшего) — видного парламентского деятеля. Его отец принадлежал к партии вигов и с детства воспитывал в сыне будущего политика. Так что, пока его сверстники читали нравоучительного «Телемака» и сказки Эджуорт, Питт зачитывался синими книгами. А позже Питт стал ходить вместе с отцом в парламент, где помогал ему вести дела. Поэтому Питт весьма рано научился всем тонкостям парламентской игры и сходу заявил о себе как о серьезном политике. Его персону приметил сам король и в 1784 году назначил его на должность премьер-министра.
Как раз к этому времени болезнь короля начала бурно развиваться. Видя это, правящая элита решила заменить конституционную монархию на парламентскую. Иными словами, теперь, чтобы иметь настоящую власть, было необходимо получить большинство в парламенте. Парламент встретил Питта в штыки и несколько раз заявлял о своем недовольстве им. Питт, который, как мы выяснили, прекрасно разбирался в политических делах, решил действовать хитро. Он распустил парламент. Казалось бы, за это его могли бы освистать в качестве реакционера и узурпатора. Но, чтобы очистить репутацию, Питт отдал это дело на суд страны, как бы говоря: «Либо я, либо они». Народ, сравнивая парламентских политиков, которые сплошь были тори, с реакционными взглядами и вигом Питтом, который обещал принять законы в защиту бизнеса, встал на сторону последнего. В следующем своем составе парламент состоял почти исключительно из сторонников Питта. Короче говоря, он обрел в нем подавляющее большинство и тем самым сконцентрировал в своих руках почти всю власть в стране. По факту, он установил собственную диктатуру, которая длилась без малого 17 лет (с 1784 до 1801 года).
После поражения в войне с США Британия обратила свой взор на Азию, начав усиленно закреплять свое господство в Индии. Поскольку Англия находилась в весьма дружественных отношениях с Турцией, то английские негоцианты и влиятельные люди желали, чтобы она распространила свое влияние, например, на Россию. Питт, который возглавлял чаяния торгового английского империализма, стремящегося получить господство над всей Европой, решил спровоцировать войну Турции и России, нисколько не сомневаясь, что «блистательная» Порта победит. Какого же было его удивление, когда русские взяли Очаков! Но Питт не впал в отчаяние, а решил помочь Турции, натравив Швецию на Россию. Так Россия получила весьма трудную войну на два фронта. Но даже это не помогло отважным янычарам, которые потерпели сокрушительное поражение при Измаиле. У Питта оставался в рукаве только один козырь, использование коего сулило серьезные последствия. Это была Пруссия. Дело в том, что пруссаки обещали объявить войну России, если только британцы поддержат их в вопросе о выгоне поляков из Данцинга. Поскольку больше ему не на кого было рассчитывать, Питт поддержал их. За это он поплатился своей репутацией. Отныне в народе он прослыл приверженцем ганноверской династии. Говорят, что где-то в это время Питт превратился в настоящего бражника. Что же, в такой ситуации не только запьешь…
В это время во всей британской прессе печатается о «восточной угрозе», о том, что Россия из-за переворота в 1762 году, совершенным Екатериной II, якобы расшатала все европейские устои (видать, они были очень хрупкими, раз уж им хватило и этого) и тем самым подсобила якобинцам. Более того, уверялось, что Россия хочет покуситься на английскую Индию (словом, то же самое было и при взятии русскими Хивы. История, как говорится, циклична). А потому война с ней неизбежна. Питт, начиняя прессу подобными страшилками, пытался сделать мысль о войне с Россией популярной в народе. В этих условиях даже Екатерина II, которая совсем недавно грозилась отправить войска на революционную Францию, изменила свое настроение и заключила с Францией тайный союз, направленный против Англии и её союзников. Уже был объявлен набор матросов на королевский флот, а на причалах сновались люди в красных мундирах — военные, которые подготавливали суда к отплытию. В правительстве уже даже наметили дату casus belli — ультиматум Англии и Пруссии, в котором говорилось о том, чтобы Россия покинула побережье Черного моря. Казалось, война неминуема. Но тут в дело вмешался Семен Романович Воронцов.
Граф Воронцов состоял русским послом в Лондоне. Он уже довольно давно встал в оппозицию к Екатерине II, кроме того, прослыл закостенелым англофилом. За это всё Екатерина отправила Воронцова в его любимую Англию, что де юре выглядело как повышение, но по факту было ссылкой. Это повышение можно сравнить с тем, что произошло с Родоном Кроули из известного романа “Ярмарка тщеславия”, когда его также повысили и отправили на остров Ковентри, где он умер от отвратительного климата. Что же, Британия также никогда не славилась климатом… Так или иначе, а именно здесь Воронцова и застает вся эта антирусская вакханалия, разыгранная Питтом.
Воронцов решается остановить неминуемую войну путем слова. Он решил обратиться к английскому народу и посредством его поддержки заставить Питта забыть о войне с Россией. Все люди, находившиеся в русском посольстве, превратились в публицистов, которые днем и ночью, не переставая, писали политические прокламации и памфлеты. В них говорилось о том, что война с Россией будет вестись явно не в интересах Англии, поскольку она неизбежно повлечет за собой парализацию всей торговли. В качестве доказательства приводилась весьма большая цифра кораблей, которые ежегодно плавали в Россию. «Только представьте, — писалось в этих прокламациях, — что все эти тысячи людей, занятые в торговле, разом окажутся безработными. Куда же они в таком случае пойдут? Они пойдут на улицы Лондона, где будут дебоширить и грабить». Многие торговцы, ученые и врачи, убедившись в истинности этих слов, подключились к распространению этих мнений.
Вскоре к Воронцову присоединился Чарльз Фокс — известный оратор, главный оппонент Питта, который всё делал ему назло. Питт выступал против американской революции, Фокс её приветствовал. Питт презирал французскую революцию, Фокс готов был присягнуть французскому триколору. Так же поступил Фокс и здесь: выступил против войны с Россией. Он начал выступать с многочисленными речами, на которых читал памфлеты Воронцова и постоянно апеллировал к тому, что Питт представляет интересы берлинского кабинета, а также полушутя, полусерьезно говорил о том, что доверять человеку, который с детства зачитывался не Гомером и Плутархом, а грязными парламентскими речами — плохая идея. Ну, и про явный алкоголизм Фокс также напоминал. «А не свихнулся ли наш Питт, как наш король?» — мысль, которая частенько стала мелькать в его речах.
В итоге некоторые военные стали дезертировать: они прямо на пристани кидали оружие и возвращались домой. Все больше вспыхивало народных выступлений, которые призывали отказаться от войны. Питт, считая, что мнение народа ничего не решает, провел голосование в парламенте, где ставился вопрос об объявлении ультиматума. Каково же было удивление министра, когда выяснилось, что почти половина парламента высказалась против. Тут он осознал, что проиграл эту битву.
Парламент был распущен, а козлом отпущения за нагнетание военной истерии сделался помощник Питта герцог Лидс. Пока народ размышлял над тем, что последует после роспуска парламента: будет ли Питт собирать новый парламент, в котором будет большинство его голосов, как он это сделал раньше, Питт сам заявил о том, что ультиматума не будет. Буквально тут же в Россию были посланы дипломаты для урегулирования конфликта, а пруссаков заставили чапать назад в свои казармы.
Как видим, благодаря слову Воронцову удалось переменить ход истории и избавить мир от крупной войны. Более того, он разрушил кажущийся непоколебимым режим Питта. Почему ему это удалось? Ответ заключается в том, что слово может влиять на реальный мир. Иначе говоря, оно представляет собой не просто определенное колебание воздуха, а самый настоящий инструмент, которым можно возделывать действительность.
Люди ещё в древности поняли, что слово обладает реальной силой. Примером тому может служить миф о Орфее. Своим пением и игрой на лире он зачаровывал не только людей, но и зверей, и деревья, и реки, и самих богов. Орфей, как говорится в мифе, участвовал в походе аргонавтов, где своей музыкой смирял волны, помогал гребцам и прекращал ссоры. Музыка в современном её понимании — это средство передачи эмоций и идей, то есть средство общения. А на Востоке сохранилось учение философа Мо-цзы, жившем в 5 в. до н.э., который смог остановить войну тем, что, поговорив с правителем агрессивной страны, убедил его в нецелесообразности сего предприятия. Таким образом, можно сделать вывод о том, что уже в древности прекрасно осознавали, на что способно слово. Кроме того, даже в наши дни копирайтеры, например, прекрасно знают о том, что текстом можно воздействовать на человека с целью заставить его купить какой-нибудь товар. Можно ещё вспомнить пример из классической литературы. В романе Достоевского «Подросток» есть персонаж — Оля Онисимовна, которая совершила самоубийство из-за слов Версилова.
Таким образом, фраза: «Это всего лишь слово», которое сейчас весьма часто используется, оказывается полностью неправильной. Обесценивать слово нельзя. С таким же успехом можно было бы взять заряженную винтовку и, наставив её на человека, сказать: «Это всего лишь винтовка». Но почему же слово, произнесенное человеком, которое нельзя потрогать и увидеть, то есть то, что на первый взгляд кажется оторванным от действительности, может на эту самую действительность влиять? Чтобы понять это, необходимо немного погрузиться в теорию.
Как известно, у животных языка нет. Конечно, можно возразить, что они тоже “общаются” между собой: пение птиц, мяуканье котов и лай собак. Однако эти случаи только внешне похожи на речевое общение людей. Птица издаёт крик не с сознательной целью известить птиц о приближающейся опасности. Её крик есть часть инстинктивной реакции на опасность. Реакции, включающей в себя, кроме крика, ещё хлопанье крыльев, взлёт и т. д. Другие же птицы взлетают не потому, что они «поняли значение» этого крика, а в силу инстинктивной связи между этим криком и взлётом. «Язык» животных — это лишь реакции на внешние раздражители, будь то: слуховые, зрительные, обонятельные и т.д. Академик Павлов называл это первой сигнальной системой. В то время как человеческий язык — это обозначение определённых предметов или отношения окружающих нас вещей. Это вторая сигнальная система. Давайте рассмотрим её чуть подробнее.
Во время выделения из животного мира у человека в связи с освобождением руки и развитием прямохождения возникает трудовая деятельность, которая со временем усложняется и приводит к разделению труда между индивидуумами и, следовательно, к накоплению разной информации. Если раньше все жили одинаково и каждый прекрасно знал то, что знал другой, то с разделением труда знания дифференцировались. У охотников и собирателей возникают звуковые обозначения конкретно из их сферы, а работать им нужно было сообща, иначе они не смогли бы противостоять силам природы. Так возникла потребность в унификации звуков, т.е. в создании понятий, которые все могли бы понимать. Это привело к возникновению языка, а вместе с ним и сознания. «Язык так же древен, как и сознание», — писал Маркс. Действительно, одно немыслимо без другого, поскольку мы сознаем себя, мир и других людей посредством языка. Наше сознание мыслит понятиями, которые можно выразить только словами. Как метко заметил Декарт: «Я мыслю, следовательно, существую». То есть только посредством слов мы открываем себя и всё находящееся вокруг нас. Без языка мир становится простым скоплением материи и теряет весь свой смысл, становясь чем-то случайным и непонятным. Получается, что язык = сознание.
Возникновение сознания и языка привело к тому, что появилась своего рода новая реальность, которая отлична от природы, — это культура и цивилизация как таковая. Для того чтобы взаимодействовать с природой, человек использует свое тело, а для того, чтобы взаимодействовать с оторванной от природы человеческой реальностью, он использует язык. Таким образом, мы видим, что язык — это инструмент для работы с человеческой реальностью. Но поскольку человечество хоть и оторвалось от природы, оно является её частью и непосредственно взаимодействует с ней. Следовательно, действия в человеческой реальности опосредованного влияют на реальный мир. Например, когда один человек убеждает другого сделать что-либо: купить товар, выйти на субботник, отстаивать свое право на хорошие условия труда и т. д.
Почему язык влияет на поведение людей? Об этом хорошо сказал академик Павлов: «Слово для человека есть такой же реальный условный раздражитель, как и все остальные, общие у него с животными, но вместе с тем и такой многообъемлющий, как никакие другие, не идущий в этом отношении ни в какое количественное и качественное сравнение с условными раздражителями животных. Слово, благодаря всей предшествующей жизни взрослого человека, связано со всеми внешними и внутренними раздражениями, приходящими в большие полушария, все их сигнализирует, все их заменяет и потому может вызвать все те действия, реакции организма, которые обусловливают те раздражения». Получается, что через общение человек может побудить других людей действовать определенным образом, поскольку слово является раздражителем для другого (как и для говорящего. В этом, кстати, заключается сила аффирмации) и вызывает у него определенные действия, побуждаемые этим раздражением.
Но как же все-таки мышление и речь взаимосвязаны? И действительно ли, плохая и неправильная речь может приводить к деградации личности? Это весьма интересные вопросы, на которые дал ответ выдающийся советский психолог Л. Выготский (которого даже называли Моцартом от мира психологии). Свое исследование этой проблемы (взаимоотношения языка и мышления) он изложил в фундаментальном труде «Мышление и речь». Давайте немного разберем теорию Выготского, чтобы увидеть, правы ли мы, когда говорим о том, что деградация речи приводит и к деградации мышления.
Выготский опирается на труды французского психолога Жана Пиаже, который впервые очертил различие мысли ребенка и взрослого. Он исходил из весьма правильной позиции. Ведь, действительно, чтобы узнать, откуда у человека берется мышление и речь, нужно обращаться не к взрослому человеку, у которого эти понятия уже получили полное развитие, а потому их весьма сложно исследовать, а к ребенку, где язык и мышление только формируются. Раньше психологи считали, что ребенок маленький взрослый и по тому, что нет у ребенка и что есть у взрослого, определяли степень ума. Пиаже решил подойти к этому вопросу с противоположной стороны. Он поставил перед собой вопрос: что есть у ребенка, чего нет у взрослого? Так он обнаружил эгоцентрическую речь.
Что такое эгоцентрическая речь? Это речь, которая активно наблюдается у детей дошкольного возраста, достигая своего пика в возрасте 7-8 лет, а после сходит на нет. Думаю, многие из читателей наблюдали, как дети, играя с кем-нибудь или сами с собой, часто говорят крайне невнятно, даже бредово. И это несмотря на то, что они уже могут говорить вполне сознательно и ясно. Это то, что мы привыкли называть «лепетанием», но, на самом деле это эгоцентрическая речь, которая является такой непонятной именно потому, что направлена не на другого, а на самого себя. Одним словом – это внутренний голос, который ребенок ещё не научился произносить про себя.
Пиаже, говорил, что сперва у ребенка во главе стола стоит бессознательное (принцип удовольствия) и только по средствам общества, бессознательное меняется на сознательное. Пиаже охарактеризовывал данный период в онтогенезе человека в качестве аутистического. То есть, что в это время, ребенок, по сути, никак не связан с действительностью и живет в мире грез и принципа удовольствия.
На это Выготский возражал, что это не соответствует реальному развитию ребенка. Животное всегда мыслит о мире реалистично, у них нет жизни в мире фантазии. Ребенок – реалист. Ведь он радуется, когда действительно поел, а не помечтал о еде. Кроме того, Выготский, в отличие от Пиаже, говорил, что эгоцентрическая речь со временем не сходит на нет, но то, что со временем её отличие от социальной речи (речи к другому) становиться лишь больше. Иными словами, у ребенка речь, обращенная к себе и речь, обращенная к другому практически одинакова и только со временем, оба вида речи начинают различаться. Исходя из наблюдения, Выготский сделал вывод, что у ребенка вовсе нет периода аутистического мышления. Действительно, играя, дети, по сути, ведут коллективный монолог, каждый из них не доносит свои мысли, а говорит отдельно, находясь в иллюзии того, что его понимают. Однако, если ребенок начнет играть один или если убрать фактор понимания – то эгоцентрическая речь сходит на нет. Следовательно, делает вывод Выготский, человек изначально социальное существо, он изначально ориентирован на общение с другими. Он доказал, что эгоцентрическая речь не бессознательна, не находится в мире грез, а вполне сознательна и реалистична. Но почему же тогда, нам кажется, что дети говорят всякий бред?
Дело в том, что эгоцентрическая речь – это речь, предшествующая внутренней и полноценному понятийному мышлению. Она является промежуточным этапом между социальной и индивидуальной. Поэтому-то ребенок говорит свои мысли вслух. Иначе говоря, исследуя её, можно понять, как рождается наша внутренняя речь, какую структуру и грамматику она имеет. Выготский выяснил, что она носит предикатный характер. То есть главное место в ней отводится глаголам, а не существительным (подлежащим). Это происходит из-за того, что существительное человеку и так известно. Действительно, не будет же человек, ждущий на остановке, проговаривать другому, что идет автобус номер такой-то и что нам нужно на него сесть, чтобы отправиться туда-то. Он просто скажет: «Идет!». Во внутренней речи человеку и так известен объект, о котором идет речь, поэтому он не проговаривает его, оставляя только предикаты.
Кроме того, когда у людей много общего контекста, они могут переходить на эгоцентрическую речь. Выготский привел весьма интересный пример из Достоевского, когда рабочие, идя с завода, произносят одно и тоже бранное слово, но с разной интонацией, и при этом, вполне друг друга понимают. Про себя мы проговариваем слово ровно до того момента, когда нам оно становится понятным. Внутренняя речь или же эгоцентрическая – это речь сокращенная, в которой господствует смысл слова над его значением. Смысл слова – это те оттенки, которые оно приобретает для отдельного человека, исходя из контекста и ситуации. А значение слова – это чисто словарное значение. Именно поэтому вполне справедливо сказать, что во внутренней речи господствует контекст.
Как видим, ребенок говорит какую-то «дичь» совсем не из-за того, что он живет в мире фантазий. А из-за того, что, во-первых, ребенок в период, когда эгоцентрическая речь находится на своем пике, говорит сказуемыми, опуская подлежащие. А во-вторых, что он говорит сокращениями, которые понятны ему, но непонятны окружающим.
Следовательно, человек изначально социальное существо, его настрой и помыслы сперва зависят от общества и окружения. И только в процессе своего развития он обучается внутренней работе, обучается мыслить и быть индивидуальным. В процессе становления индивида как отдельного думающего субъекта первостепенную роль играет язык. Без индивидуального языка человек становится обычным социальным животным, как шимпанзе, которое подчинено силе своих страстей, настроению стаи, стихийности природы. Действительно, ведь без языка человек не смог бы мыслить. Мысль, не облеченная в слова, — не оформившаяся, не родившаяся. Но мыслить возможно только в понятиях. А что происходит, если у нас нет четкого и ясного понятия? Правильно, мы не можем мыслить эту проблему, мы не можем её понять. И в результате, поскольку мы не можем нормально выразить мысль, мы переходим на эгоцентрический язык, который понятен нам, но непонятен другому, но при этом думаем, что мы выражаемся понятно. Отличный пример из Успенского, иллюстрирующий это, приводит Выготский в «Мышление и речь»:
«Сцена, где несчастный ходок, не находя слов для выражения огромной мысли, владеющей им, бессильно терзается и уходит молиться угоднику, чтобы бог дал понятие, оставляет невыразимо тягостное ощущение. И однако, по существу, то, что переживает этот бедный пришибленный ум, ничем не разнится от такой же муки слова в поэте или мыслителе. Он и говорит почти теми же словами: «Я бы тебе, друг ты мой, сказал вот как, нисколького вот не утаил бы, да языка-то нет у нашего брата… вот что я скажу, будто как по мыслям и выходит, а с языка-то не слезает. То-то и горе наше дурацкое». По временам мрак сменяется мимолетными светлыми промежутками; мысль уясняется для несчастного, и ему, как поэту, кажется, вот-вот «приемлет тайна лик знакомый». Он приступает к объяснению: «„Ежели я, к примеру, пойду в землю, потому я из земли вышел, из земли. Ежели я пойду в землю, например, обратно, каким же, стало быть, родом можно с меня брать выкупные за землю?“
— А-а, — радостно произнесли мы.
— Погоди, тут надо еще бы слово… Видите ли, господа, как надо-то… — Ходок поднялся и стал посреди комнаты, приготовляясь отложить на руке еще один палец. — Тут самого-то настоящего-то еще нисколько не сказано. А вот как надо: почему, например… — но здесь он остановился и живо произнес, — душу кто тебе дал?
— Бог.
— Верно. Хорошо. Теперь гляди сюда…
Мы было приготовились глядеть, но ходок снова запнулся, потеряв энергию, и, ударив руками о бедра, почти в отчаянии воскликнул:
— Нет! Ничего не сделаешь! Все не туда… Ах, боже мой! Да тут я тебе скажу нешто столько! Тут надо говорить вона откудова! Тут о душе-то надо — эва сколько! Нету, нету!»».
Следовательно, чем меньше мы знаем понятий и слов, тем скуднее становится и наша речь, а, следовательно, и наши мысли. Вот мы и пришли к тому, что деградация языка приводит и к деградации мышления.
В этой связи весьма интересна тема матерщины. Почему от мата и бранных слов лучше всего избавиться? Да потому что мат — это словесный наркотик. Что это значит? То, что мат, являясь табуированной в обществе темой, приводит к тому, что при его использовании организм выделяет эндорфины — гормоны «счастья». Создается чувство, что ты перешел какую-то запретную черту, а запретный плод всегда сладок. Ругань активирует правое полушарие мозга и древние структуры, связанные с эмоциями и инстинктами выживания. Поскольку мат вызывает столь яркие эмоции, человек хочет использовать его ещё и ещё, тем самым делая из мата привычку, от которой уже сложно избавиться. Ну, а поскольку мат может выражать весьма широкий спектр эмоций, то его одного вполне достаточно, и человеку не хочется расширять свой словарный запас.
Таким образом, слово является не просто пустым и ничего не значащим звуком, как, например, шум ветра. Через него человек осознает себя, мир, себе подобных, воздействует на человеческую реальность, чтобы через неё, посредством взаимопонимания и согласия с другими людьми, более эффективно воздействовать уже на саму природу. Лишившись языка, мы лишимся общества, а тем самым и самих себя.
Именно поэтому буржуазные ученые пытаются запутать язык и перемешать понятия. Говоря о том, что человеку нужно освободиться от всех навязанных правил словесности и говорить только так и только то, что он сам хочет, они хотят свести человечество на уровень эгоцентрической речи, т. е. фактически превратить язык в звук, в 1-ю сигнальную систему. А это, в свою очередь, как мы выяснили из теории Выготского, приведет к тому, что человек лишится индивидуального мышления и останется на уровне животного. Действительно, зачем капиталисту думающий инструмент — пролетарий? Мало ли до чего он там додумается...
Все мы слышали про случаи, когда ребенок, покинутый родителями, воспитывался животными. И что же с того, спросите вы? Да то, что, несмотря на наш развитый мозг и когнитивные способности, без языка человек легко впадает в дикость, теряет все следы своей высокоразвитости. Именно поэтому так важно сохранять культуру языка и его чистоту. То, против чего выступают буржуазные ученые.
Конечно, я не имею в виду то, что одними только словами можно изменить мир вокруг себя. Слова, то есть идеи, — это ещё не реальность. Как писал Ленин: «Не забудьте, что для Беркли идеи и вещи — одно и то же». Идеи, пока существуют чисто в мире человеческом, в головах других людей, на страницах книг, ещё не материализовались в настоящем. Как я упоминал выше, человеческий мир (культура) отделен от мира природы (материального). И чтобы из произвести трансцензус из нематериального мира в материальный, нужно совершить действие. Без действия, без соединения с реальной действительностью, любые идеи так и останутся лишь благими пожеланиями, утопиями. Можно вспомнить то, как, например, помышлял об преобразовании общества Достоевский. К слову, на таких же точно воззрениях тогда стояли и социалисты-утописты. Это воззрение хорошо описал К. Тюнькин, чьи слова я и привожу:
«Отдать свою личность всем, до конца, и тем самым до конца проявить ее — ведь это, как писал Достоевский, идеал, еще не достигнутый на земле. Только в братстве, "в настоящем братстве" так будет. А где оно, это настоящее братство? Искал его Достоевский страстно, искал его проблески и задатки в русском национальном характере, строил из этих задатков своих героев и мучеников "ненасытимого сострадания", своих "человеколюбцев" - Соню, князя Мышкина ("Идиот"), Алешу Карамазова ("Братья Карамазовы), верил в непреложность наступления "настоящего братства": "Люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле..." ("Сон смешного человека"), "ибо что за общество, если все члены один другому враги?".
Гениальный сатирик Салтыков-Щедрин, так же как и Достоевский воспитанный утопическим социализмом и навсегда сохранивший глубокую и несокрушимую веру в будущую социальную гармонию и будущего прекрасного человека, верно понял характерную особенность творчества Достоевского: "Он (Достоевский) не только признает законность тех интересов, которые волнуют современное общество, но даже идет далее, вступает в область предведений и предчувствий, которые составляют цель не непосредственных, а отдаленнейших исканий человечества".
Но вот вопрос, действительно "непосильный" для Достоевского, - а где же мост от нынешнего страшного и все углубляющегося человеческого разъединения к будущему "настоящему братству"?
Один из удивительнейших "фантастических" рассказов Достоевского, "Сон смешного человека", оканчивается следующим размышлением героя - "смешного человека", чудака: "...так это просто: в один бы день, в один бы час - все бы сразу устроилось! Главное, люби других как себя... Если только все захотят, то сейчас все устроится". Если все захотят - ну, а коли не хотят?!».
Да, захотеть или сказать – этого ещё мало. Слово, хоть, как мы выяснили и имеет силу, но сила эта, выражаясь физическим языком, потенциальная. Чтобы она превратилась в кинетическую, нужно действовать, чтобы осуществить свои идеи (слова) в жизнь. Ну, или может статься, что вы просто говорите непонятно и не в подходящий момент, а потому, ваши, хоть и важные слова, останутся не у дел. Как, например, это произошло с романом Германа Мелвилла «Моби Дик», который получил известность только спустя 70 лет после написания.
Что же, теперь, зная, что такое свобода и слово и что значит свобода слова – способность действовать и изменять согласно своему разумению человеческую реальность, с целью изменения уже реального мира, только уже не двумя руками, а тысячами, можно посмотреть на то, как со свободой слова обходились коммунисты.