25 августа 1944 года по Елисейским полям идёт высокий, почти двухметровый генерал, который не улыбается и не смакует триумф, а словно просто выполняет работу. Толпа кричит «Vive la France!», но настоящая битва для него только начинается: нужно вернуть стране честь и субъектность, а не просто столицы и границы. Для миллионов французов он тогда впервые стал виден глазами, хотя голос этого человека они слушали по радио с замиранием сердца пять лет. Шарль де Голль войдёт в историю как символ Сопротивления, основатель Пятой республики и политик, который умел быть одновременно и спасителем, и раздражителем для своей же элиты. Вокруг него до сих пор висит вопрос: он был демократом, который спас республику, или авторитарным лидером, построившим систему «президента‑монарха»?
Детство, война и рождение упрямого офицера
Будущий «ярый республиканец» вырос в католической, консервативной профессорской семье, где идея «вечной Франции» была важнее любых политических режимов. В детских играх он фантазировал не о том, чтобы стать депутатом, а о том, чтобы стать королём Франции — только ради того, чтобы её спасти. В 19 лет де Голль поступает в знаменитую военную школу Сен-Сир, основанную указом Наполеона, и оканчивает её 13‑м из 211 кадетов. Уже в Первую мировую он идёт не в «тёплое» подразделение, а в 33‑й пехотный полк под командованием Филиппа Петэна — человека, который сначала станет его наставником, а позже — символом позора режима Виши. Под Верденом де Голль получает три ранения, пытается бежать из плена пять раз и два года проводит в лагере повышенной безопасности, где обсуждает военную стратегию с будущим «красным маршалом» Тухачевским и делает ставку на танки и мобильную войну.
«Франция проиграла битву, но не войну»
Между мировыми войнами де Голль превращается в оппозиционера внутри армии: он пишет книги о необходимости профессиональной армии и танковых соединений, в то время как французский генералитет строит линию Мажино и готовится ко второй серии Первой мировой. В 1940‑м всё происходит ровно так, как он предсказывал: немецкие танковые клинья обходят укрепления, Арденны, считавшиеся непроходимыми, становятся трассой для «блицкрига», а страна стремительно валится в катастрофу. Правительство Петэна выбирает капитуляцию, и де Голль, молодой бригадный генерал, уезжает в Великобританию. 18 июня 1940 года из студии BBC он произносит речь, которую почти не слышат во Франции, но которая становится главным мифом века: «Франция проиграла битву, но не проиграла войну», призывая всех, кто может, собраться вокруг «Свободной Франции» в Лондоне.
Формально у него нет ничего — ни армии, ни денег, ни легитимности, за ним не стоит даже французское посольство, а Черчилль относится к нему как к неудобному партнёру, которого приходится «раскручивать как кусок мыла» ради союзной картинки. Но именно этот «генерал у микрофона» постепенно превращается в альтернативную Францию — ту, которая не признала капитуляции, и чья сила не в дивизиях, а в чести.
Освободитель, который ушёл сам.
После высадки союзников и освобождения Парижа именно де Голль становится очевидным кандидатом на роль главы временного правительства: человек, который въехал в столицу как освободитель, просто не имеет альтернатив. Он берёт власть жёстко и холодно, пытаясь не допустить, чтобы Франция стала либо американской зоной влияния, либо советским плацдармом, и параллельно очищает администрацию от коллаборационистов, национализирует ключевые отрасли и собирает новый политический класс. Парадокс в том, что чем сильнее он укрепляет государство, тем больше раздражает профессиональных политиков, для которых власть — собственность, а не инструмент. Парламент последовательно откусывает у него полномочия, стиль де Голля называют авторитарным, независимость — упрямством, неготовность идти на компромисс — гордыней, и в январе 1946‑го он делает неожиданный шаг: просто встаёт и говорит «я ухожу».Это жест политического снобизма: он демонстративно показывает, что не собирается «царствовать» в условиях, когда парламентская кухня важнее стратегических решений, и почти с вызовом заявляет, что когда система провалится, его позовут — и он вернётся на своих условиях.
Семья, боль и пасьянс как тренировка терпения
Уходя из политики, де Голль возвращается в своё поместье Коломбэ-ле-Дёз-Эглиз, которое семья называла «Ла Буссери», и впервые по‑настоящему оказывается рядом с близкими. Его брак с Ивонной, «тётей Ивонной», длится полвека, без публичных любовных историй — что для французского политического класса, привыкшего к двойной жизни, почти аномалия.
Особое место в его жизни занимает младшая дочь Анна, рождённая с синдромом Дауна, которую родители сознательно прячут от жестокого общественного взгляда 1930‑х годов. После её смерти от пневмонии в 20 лет де Голль скажет жене: «Теперь она как все», а позже назовёт Анну своим настоящим благословением, которое помогло ему иначе посмотреть на людей и свои поражения. Свободное от должностей время он посвящает мемуарам и… пасьянсам. На столе у него лежит коробочка с картами и листок, где он отмечает каждый расклад: если сходится — крестик обводится кружком, если нет — остаётся крест. По‑французски слово «patiens» — это и «пасьянс», и «терпение», и де Голль явно осознаёт, что именно терпение — главный ресурс человека, который ждёт своего часа, параллельно часами разговаривая с телевизором и комментируя новости: от раздражённого «какие вы все идиоты» до радостного «наконец-то хоть одна хорошая новость».
Алжир: цена независимости и попытки убийства
Война, которая возвращает его во власть, рождается не в Париже, а в Алжире. В 1954‑м там вспыхивает кровавая война, в которой переплетаются колониальный конфликт и фактическая гражданская война. Власть не справляется, союзники де Голля убеждают всех, что только он может стать спасителем — и для армии, и для поселенцев, и для метрополии, где кипит экономический кризис.
Сам де Голль остаётся в тени и действует как военный стратег: через посланников он раскачивает ситуацию до критической точки, провоцируя мятеж генералов в Алжире, высадку десантников на Корсике и план «Операция Воскресенье» — подготовку броска на Париж с помощью войск и бронетехники. Когда страна оказывается на грани гражданской войны и военного переворота, он заявляет: «Пора», и выдвигает простое условие своего возвращения — новая конституция, где вся реальная власть сосредоточена в руках избираемого на семь лет президента. Формально он не ломает республику, а «перепрошивает» её под себя, строя Пятую республику с сильной президентской вертикалью. Но одна из самых болезненных страниц его правления — всё тот же Алжир: придя под лозунгом «Алжир — это Франция», де Голль довольно быстро понимает, что удержать колонию невозможно и предлагает самоопределение через референдум. В 1961 году 75% французов поддерживают этот курс, а годом позже Эвианские соглашения закрепляют независимость Алжира и запускают массовый исход «пье-нуар» — французских колонистов, среди которых много испанцев и евреев. Для людей, чья идентичность строилась на формуле «Алжир — это Франция», такой разворот кажется предательством, и на де Голля начинают охоту: на него совершают десятки покушений, 15 — уже после того, как он стал президентом. Самое знаменитое — атака в пригороде Пти-Кламар 22 августа 1962 года, когда 12 террористов выпускают по президентскому Citroën 187 пуль, 14 из которых попадают в машину, но ни одна не задевает де Голля и его супругу. «Эти господа совсем не умеют стрелять», — хладнокровно констатирует он позже и использует эпизод как повод для нового шага: через референдум добивается, чтобы президента отныне избирал весь народ прямым голосованием, окончательно перенеся центр власти в Елисейский дворец.
«Я — Франция»: президент‑монарх и мастер медиа
В 1960‑е де Голль управляет Францией почти как монарх: карикатуры того времени подписывают его словами Людовика XIV «Государство — это я», и в этом мало преувеличения. Для него Франция и де Голль — практически одно и то же, и один из его ближайших помощников позже скажет, что «настоящей женой» генерала была не мадам де Голль, а сама страна. Он первым во французской политике превращает медиа в полноценное оружие массового убеждения. Его пресс‑конференции становятся ток‑шоу, на которые журналисты добиваются аккредитации как на спектакль: без суфлёра, без бумажек, с тщательно отрепетированными жестами, сарказмом и точными формулами, которые прожигают новостные заголовки. Каждый день он тренирует память, заучивая по десять латинских стихотворений, цитирует Горация и Вергилия и демонстрирует публике образ не просто политика, а живого символа «высокой» Франции. Экономически он сочетает жёсткую дисциплину с заимствованием советской модели планирования: вводит «пятилетки по‑французски», проводит девальвацию франка и уже через несколько месяцев получает ощутимый рост и превращение страны в одну из индустриальных держав Европы. Для подчинённых де Голль — холодный и требовательный шеф, который редко повышает голос, но может уничтожить одним молчанием и возвращает любые документы с малейшей двусмысленностью фразой: «Нужно ясно и просто».