Два дня у Серафима давило под ложечкой. Чтобы это значило? Хоть в поликлинику иди. Но тут вспомнил, что, уезжая из Дремушихи на зиму в город из деревенской избы, забыл в впопыхах на полатях лук. Давление под ложечкой сразу прекратилось.
-Смотри ты, какой отзывчивый на заботу человеческий организм! – удивился вслух себе и жене Пелагее Серафим.
-Ну заморозил лук, ну и что? В магазине нам этого лука не хватает что ли? – очень беспечно отнеслась к его словам Пелагея. – Уж больно притошные вы, мужики. Чуть что – хоть неотложку вызывай. У меня вон то одно, то другое – некогда задумываться о связи неудач с болезнями. То «ферю» некачественную купила, то яйца подорожали…
-Своих петухов надо держаться… - задумчиво, как будто не слушая стрёкот жены, опять вслух размышлял Серафим.
-Это ты о чём сейчас? – заинтересовалась Пелагея.
-Да о курицах, конечно, - встряхнулся Серафим, - своих надо заводить…
-А кукушек заводить не надо, если своя вдруг улетела? – спросила очень серьёзно жена. – Может, не только под ложечкой тянет, но и к психиатру сходить надо?..
… В общем, Серафим теперь уж и не помнил, как оказался после всех этих разговоров за рулём своего «кабриолета».
«Кабриолетом» его очень старую иномарку тоже назвала Пелагея. И она, машина, бывала предметом ихнего спора:
-Какой же кабриолет? У кабриолетов верх открытый, - пробовал разуверить Серафим жену. На что получил непреодолимое:
-Вот я и думаю: чего у тебя тут дует из всех щелей, будто на кочке в поле сидишь! Настоящий «кабриолет»!
Серафиму тут же пришла на ум любимая Пелагеей Люба Успенская:
-А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь…
И он сразу понял откуда «кабриолетный» ветер в машине на жену дует. Отступился. А потом привык, и самому даже стало нравиться так обзывать ни в чём неповинного седана.
…Машина, как лошадь, читала его мысли, сама знала, куда ей поворачивать. Четверть часа не прошло – а она, миновав городские переулки, уже гнала его по большаку в Дремушиху за луком. При этом напевом мотора где-то нашла и включила в его голове «народную» дремушинскую мелодию, волновавшую с молодости:
… И всю ночь угрюмо, буду я угрюмо и страдать, и мучиться: кто бы мог поверить, кто бы мог представить, что всё так получится…
С этой назойливой песенкой он и затормозил через полтора часа у дверей своего деревенского дома, оставив зелёный след на снежной целине начавшей набирать здесь силу зимы.
Вышел, глубоко вздохнул, сказал радостно блеснувшим окошкам - «привет!». Отпер замок веранды. Чуть помедлив, двинулся дальше. Из открытой двери избы ему сразу плюнул в лицо затхлой промозглостью Домовой. Мол, хоть бы дверь-то плотно не закрывал, уезжая, раз на зиму жилище осиротить решил.
Серафим машинально обмахнул лицо ладонью, оставил дверь настежь открытой. Лука нигде не было.
-Наверно, украли? - пришло первое на ум.
Всё обшарил – нигде.
-Ну теперь, хоть знать буду. Организму легче -нигде давить не будет. Нет, так нет, заботиться не о чем, - успокаивал он себя, одновременно радуясь, что больше, вроде бы, ничего в дому не пропало.
Уходя, наказал Домовому: «Не балуй!»
Дверь избы оставил приоткрытой. Заперев веранду, по старому обычаю, перекрестил замок…
Теперь надо было сказаться кому-нибудь в деревне, что в доме побывал хозяин, а никто-нибудь. Заглянул к Платониде. Так удобнее, дом у самой дороги.
И тут никого. Только развернулся уходить, на русской печи раздался кашель, из-за занавески выставилась знакомая белая голова с забранными назад гребёночкой волосами.
-Никак Фима приехал. А меня, парень, прохватило вчерась.
Серафим смутно только начал теряться в догадках: что означает на дремушинском языке «прохватило»: то ли «пронесло», то ли «простудило»… А Платонида уж сама пояснила:
- К Сделке без фаты вышла корма дать, он тут как тут, кашель-от, и вцепился… Что за нужда-то тебя к нам принесла?
-Лук забыл увезти. Вот и прискочил. А он уж того, лук-то, без меня кому-то пригодился.
Сухой кашель на печи перешёл в сухой смех.
-Так на моих полатях твой лук-от. Ты же сам и припёр по осени на хранение.
Тут Серафим неожиданно вспомнил, что действительно как-то по пути, решая какие-то дела, занёс лук. Дела оказались важнее лука, и лук из его памяти тут же вывалился, то есть остался как бы дома…
Долго удивляться такому феномену памяти не пришлось. В дверь вдруг отчаянно заколотили.
- Кто это? - встревожился Серафим.
-Да Путик стучится. Не дают и поболеть-то… Всем чего-то надо от меня.
Серафим, до конца не расслышав имя, кинулся к окну.
Там стрекотал удаляющийся в поле снегоход Харлама, . Никаких мигалок и сирен. Никого на дороге... Только его «кабриолет».
-Да чего ты всполошился-то, заяц это подкормиться пришёл. Возьми вон плошку на опечке да выдай ему порцию. Мне хоть не выходить!
Серафим, как велели, взял плошку открыл дверь и оторопел. Почти в нос ему упёрлись усы огромного зайца, стоявшего на задних лапах. Зверь отпрянул, дал обратный ход и задержался у калитки на безопасном расстоянии.
Серафим поставил плошку и позвал, как кошку, внимательно рассматривая зверя:
-Кис, кис, кис…
Заяц недоверчиво жевал ус.
-Оставь ты его. Придёт съест. Этот не из стеснительных, – услышал он голос Платониды из-за двери.
Она уже слезла с печи, грела электрический самовар.
-Садись вот, чаем обогреемся. Покалякаем.
Сели. Покалякали.
-Месяц и прошёл-то, а как будто год в Дремушихе не бывал. «Сделки» какие-то, зайцы-великаны… объявились. Отстал от жизни. Как будто какую-то хорошую сказку пропустил. Чего хоть в мире-то делается? – допрашивал Серафим соседку, указывая кивком головы на экран телевизора.
-Ну так ты там в городе к Кремлю-то ближе. Мне у тебя спрашивать надо.
-Какое там «ближе». Сутолока одна. Все бегут, торопятся жизнь мимо пропустить. Утром встал, в окно посмотрел, только чихнуть успел, а там уж - вечер. Не тем головы у народа заняты. Люди в экранчиках сидят. Шило на мыло меняют… Ждут-не дождутся, когда искусственный разум все дела решать будет. А сами овощами на солнышке греться начнём.
Платонида зашлась в густом смехе.
-Ловко ты всю нашу публику прищучил: «шило на мыло» … говоришь. Вот и тут также всё. Одни новости слушаем, одну картошку да кашу кушаем – и звери, и люди. И всё бы ничего – да прохватило вот меня...
-Не ту скотину обряжаю, - ещё пожаловалась Платонида, - а приходится. Куриц бы завести – так лиса слопает. Заяц в огороде безобразит. А всех жаль. Чем дальше живу, тем больше жалости копится и к людям, и к зверю…
Помолчали.
-Лук-то будешь забирать или до весны оставишь? Мне-то даром, пусть лежит, не мешает, только сам не забудь опять.
-Пусть лежит. Может, приеду ещё.
… На обратном пути «кабриолет» снова включил в нём всё тот же «дремушинский фольклор» из прошлого:
-… И помчатся к югу, мне навстречу - к югу всё туманы белые…
«Кабриолет», истосковавшийся по вольному бегу, рвал подковы-шипы, обратно в город,
…-Сколько стоят теперь курицы, как думаешь? – спросил Серафим с порога у жены.
-Я не думаю, я знаю. Кто ходит в магазин, тот знает. Курицы разные бывают и цены разные. Тебя бройлеры интересуют?
-Живые интересуют, – отозвался Серафим.
-Ты это серьёзно? Всё утро мне про куриц пел. И опять… Кстати, яйца-то твои подешевели…
-Знаю я цену своим яйцам. А вот про куриц надо бы разузнать. Пошелести в интернете, ты в этих делах способнее.
-Чего-то с тобой точно не ладно! Как там в деревне?
-Всё путём. Лук у Платониды оказался. Сам ей снёс по осени и забыл. Забирать не стал. Пусть там нас дожидается. Прохватило её, на печи отлёживается. Не знаю, как выдюжит? Вдруг хуже будет…
-Скорую вызовет. А ты, случаем, не заразился от неё этим «прохватилом»? Что-то не то. Уж второй раз за день кукуха вылетает вместе с курицами.
-Может, и заразился, может, и вылетает…- всматривался в себя через вечернее потемневшее окно Серафим, не вникая в сказанное Пелагеей. Перед глазами стоял раздумчиво жующий свой ус огромный заяц и своя изба с почему-то повеселевшим Домовым...
Пелагея тоже заглянула в окно – чего он там увидел? чего заулыбался?
-А так вот в чём дело.
Окно увеличивало глаза Серафима. И в отражении их она отчётливо разглядела петуха. Петух сидел на плече какого-то странного весёлого человечка, похожего на Деда Мороза-гнома и силился запеть. Но пока у него это не получалось.
Странно. Она вгляделась в свои оконные глаза. Увиделась изба в Дремушихе. Она с ведром идёт к стайке, на встречу вылетают курицы, очень похожие на кукушек… Тьфу ты. Вот уж, верно, замечено: муж да жена одна…
-Ну вот и меня «прохватило». Доездился, что заразил…сволочь. Надо лечиться. Чем? Как? – она, вроде, не вслух выражалась, но Серафим каким-то образом услышал её.
-Только русской печью лечится. Надо ехать отапливать дом, - вздохнул он. – Вылечимся и – обратно в город. Рано в этот год на зимовку забрались. Тепло ещё.
-А зачем курицы?
-Ну, это так, на всякий случай. Вдруг яиц совсем негде взять будет. В случае чего, Платониде оставим…
-
-