Я включил новогоднюю программу на Первом, чтобы хотя бы на час не думать ни о пробках, ни о ценах на мандарины, ни о курсах валют. Хотел праздника, как в детстве. Небрежный глянец на экране, песня, которую узнаёшь с первой ноты, и артистка, которая заходит в дом как добрая знакомая. Всё началось именно так. Вышла Кадышева. В розовом. Кокошник. Серьги с блюдце. Голос как по нотам, как по памяти. А потом началось.
Оказалось, что Надежда Кадышева больше не выходит на сцену в одиночку. Это не допущение, это пункт в договоре. В райдере прописано: выступление только в составе. Сын обязательно. Муж тем более. Без них ни строчки. На съемки она приехала в сопровождении Григория и Александра. Первый в алом, второй в золотом. Семейный ансамбль цвета астрологических рекомендаций. Я ничего не имею против семьи на сцене. Но только если каждый в команде знает своё место. Здесь было иначе.
Съёмки программы проходили с такой секретностью, будто речь шла о гостайне. Из зала вывели всех, у кого в руках был хотя бы телефон. Журналистов попросили на выход. Съёмка только официальная. Публика массовка. Всё строго. Только потом стало ясно, зачем такая охрана эфира. Видимо, понимали, что именно попадёт в кадр, и хотели избежать лишней огласки.
Когда на экране зазвучала "Широка река", зал затаил дыхание. Первые 20 секунд всё шло по плану. Камера скользила по кокошнику, голос лился ровно. Но внезапно в эфир врывается чужой голос. Резкий. Без ритма. Прямо поверх мелодии. Не уверенно, не вовремя, не в тон. Комментатор. Муж Надежды. Александр Костюк. Он не просто стоял рядом. Он вмешивался. Он произносил «да-да-да» так, будто за сценой началась драка, и он хотел нас предупредить.
Я решил, что это технический сбой. Что микрофон перепутали. Что звукорежиссёр не уследил. Но нет. Это было запланировано. Александр Костюк говорил в каждом номере. Иногда просто выкрикивал междометия, иногда пробовал что-то подпевать. Получалось так, что в песне на один голос звучало три. Два ненужных.
Комментарии за кадром:
Когда выступление закончилось, зрители аплодировали. Но это была аплодисментная вежливость, а не восторг. Я полез читать комментарии в интернете. Надеялся, что, может быть, я слишком придирчив. Оказалось, нет.
«Невозможно слушать Надежду из-за ора её мужа… Надо же весь концерт орал. Из-за этого раздражителя переключила канал».
«Надежду просто жалко с двумя её дураками».
«Надежда, пойте как раньше — одна. На вашего мужа смотреть противно. Ещё и сынок влез. Не будем смотреть».
«Совсем обнаглели. Такие деньжищи. Принципиально смотреть не буду».
Слово «прихлебатели» встречалось не раз. Слово грубое. Но в этот раз я не стал его оспаривать. Порой правда бывает нецензурной.
Мне искренне жаль Кадышеву. Видно, что ей по-настоящему приятно внимание публики. Она благодарила зрителей, говорила тёплые слова, даже растрогалась. В какой-то момент её голос дрогнул, в глазах заблестело. Это была искренность. Она хотела спеть, как умеет. А её перебили. В прямом смысле.
Пока она держала ноту, кто-то сбоку в микрофон вбрасывал «ой да». Зал — растерялся. Кто-то смеялся. Кто-то морщился. Один пожилой мужчина, сидевший недалеко от камеры, приложил руку к уху. Он хотел слушать песню. А в итоге слушал эхо с кухни.
И это печально. Потому что Кадышева снова стала востребованной. Осенью она собрала залы по всей стране. Её песни слушают не из ностальгии. Их любят. Её голос это бренд, это тепло, это фольклор без фальши. Но вокруг неё выстроилась сцена из золота и красного, где ей всё меньше дают быть собой.
Стоимость выступления Надежды Никитичны за год выросла в десять раз. Её выход на корпоратив оценивают в 25 миллионов. Есть данные, что на некоторых предложениях директор называл сумму в 50 миллионов. Выше только Пугачёва и то в прошлом. Но когда платишь такие деньги, хочется услышать певицу, а не комментарии её мужа.
Обычно артисты годами борются за право быть услышанными. Кадышева этого уже добилась. У неё есть имя, узнаваемость, песни, которые знает вся страна. Но она же и рискует потерять то главное, за что её любили чистоту исполнения. Потому что сейчас её творчество стало коллективным проектом. Не в смысле «группа». А в смысле «семья у микрофона». Это уже не шоу. Это некое застолье, которое случайно попало в эфир.
Я не против семейных ансамблей. Но всё имеет границы. Кадышева заслуживает звучать одна. Её голос справляется без поддержки. Он не нуждается в «да-да-да» на фоне. Тем более в прайм-тайм.
Удивительно, но один человек может разрушить всё впечатление от хорошо отрепетированного номера. Не потому что он плохой человек. А потому что он не чувствует границ. Он не знает, когда лучше отойти в сторону. Когда молчание помогает. Когда зритель пришёл не за тобой.
Если бы в зале сидел звукорежиссёр, у которого есть личное чувство вкуса, он бы просто приглушил Костюка. Но, видимо, по условиям контракта, у Александра Николаевича тоже был свой микрофон. И права. И мнение. И желание быть услышанным.
Главная проблема в том, что формат новогоднего эфира на ТВ это не концерт. Это витрина. И если уж ты выходишь туда, будь добр не лезь в кадр без приглашения. Не пытайся дополнить то, что и так работает. Не спорь с музыкальной партией.
Когда артист выходит в кокошнике, а рядом с ним кричит кто-то в золотом пиджаке, зритель теряет нить. Он уже не слушает, он охотится за моментами абсурда. А потом выключает.
Это был не концерт. Это было напоминание о том, как хрупко доверие публики. Один лишний голос может перекрыть талант. Одна семейная амбиция может влезть между артистом и зрителем. Один мужчина в золотом может свести на нет всё, что строилось годами.
Я не хочу, чтобы Кадышева уходила со сцены. Я хочу, чтобы она осталась на ней одна. Пусть её слышат. Без подголосков. Без сопровождающих. Без приклеенных реплик, которые не добавляют ничего, кроме раздражения. Потому что её голос это и есть тот самый Новый год, которого мы все ждём. Без посторонних шумов.