В начале 1973 года в одном из научных институтов, формально занимавшихся повышением надёжности вычислительной техники, начались эксперименты, которые официально назывались «исследованием стабильности временных интервалов в замкнутых системах». В документах это выглядело скучно и безобидно: речь шла о том, как электроника ведёт себя при высоких нагрузках, резких перепадах питания и нестабильных колебаниях частоты. Но внутри лаборатории все понимали, что на самом деле изучают не совсем электронику.
Экспериментальная установка представляла собой несколько герметичных шкафов с аппаратурой, окружённых кольцевыми контурами, назначение которых в отчётах описывали крайне расплывчато. Там фигурировали слова «синхронизация», «локальный контур», «компенсация фазового сдвига». Никто напрямую не писал о времени, но все графики так или иначе упирались в одно и то же — в расхождение между эталонными часами внутри установки и контрольными приборами снаружи.
Первые отклонения заметили на самых обычных приборах. Осциллографы начинали показывать странные задержки, импульсы будто растягивались. Электронные часы внутри шкафов отставали на доли секунды, потом на секунды, а затем эти расхождения стали нестабильными: иногда они исчезали, иногда возвращались снова. Сначала это списали на брак комплектующих или ошибки измерений. Но потом выяснилось, что проблема не в приборах.
Один из техников случайно обратил внимание, что его наручные часы после смены показывают другое время, чем часы на проходной. Разница была небольшой, около трёх минут, и её легко было объяснить спешкой или невнимательностью. Но через несколько дней подобные жалобы стали повторяться. У кого-то часы отставали, у кого-то, наоборот, шли вперёд. Причём у людей, работавших в одной и той же зоне установки, расхождения были схожими.
Сначала это старались не обсуждать. В журналах учёта времени появлялись странные правки: кто-то исправлял время начала смены, кто-то дописывал строчки задним числом. Руководство требовало аккуратности, намекало на дисциплину, но само же начало замечать несостыковки. В одном из отчётов зафиксировали, что лабораторная смена длилась формально восемь часов, но объём выполненных работ соответствовал примерно десяти. Никто не мог толком объяснить, откуда взялись лишние два часа.
Переломным моментом стал случай с инженером среднего возраста, который вёл журнал экспериментов. Он утверждал, что один и тот же день для него повторился. По его словам, утром он пришёл на работу, провёл стандартную проверку оборудования, участвовал в запуске режима повышенной нагрузки, ушёл домой, а на следующий день обнаружил, что в журнале стоит та же дата, но записи отличаются. Более того, часть событий, которые он помнил, в журнале отсутствовала, а вместо них были другие — знакомые, но будто слегка «смещённые».
Сначала это восприняли как переутомление. Инженера отправили на внеплановый медосмотр, но врачи не нашли ничего необычного. Он не выглядел дезориентированным, не путался в фактах, не проявлял признаков психического расстройства. Более того, он очень точно описывал мелкие детали рабочего процесса, вплоть до расположения предметов на столе и слов, сказанных коллегами. Некоторые из этих деталей позже подтвердились.
После этого руководство приказало сократить время пребывания персонала рядом с установкой. Но эффект не исчез. Даже те, кто заходил в экспериментальную зону всего на несколько минут, жаловались на странное ощущение «растянутости» времени. Кто-то говорил, что смена тянется бесконечно, а кто-то — что день пролетает слишком быстро, но при этом остаётся ощущение усталости, будто он длился дольше обычного.
Параллельно начались проблемы с документацией. Даты на магнитных лентах не совпадали с календарём. Некоторые записи, сделанные якобы вечером, по параметрам сигнала выглядели так, словно были выполнены раньше. Возникло ощущение, что внутри установки время течёт неравномерно, иногда замедляясь, иногда словно делая небольшие «петли».
Официально всё это объяснили ошибками синхронизации и человеческим фактором. В итоговом отчёте эксперимент признали частично успешным для электроники, но опасным для персонала. Формулировки были осторожные: «непредсказуемое влияние на биологические ритмы», «искажение субъективного восприятия времени». Ни слова о повторяющихся днях или расхождении реальных дат.
Установку демонтировали в течение нескольких недель. Аппаратуру распределили по разным складам, часть документов отправили в архив с грифом «для служебного пользования». Сотрудникам рекомендовали не обсуждать результаты за пределами института. Формально эксперимент закрыли, сославшись на отсутствие практической пользы.
Но странности на этом не закончились. Уже спустя месяцы некоторые участники утверждали, что у них периодически «пропадают» фрагменты времени. Кто-то не мог вспомнить, как прошёл целый вечер, кто-то находил в своих записях пометки, которые точно не помнил, чтобы делал. При этом никаких новых экспериментов уже не проводили.
Сам инженер, говоривший о повторившемся дне, позже уволился и перешёл в другую организацию. Он больше никогда публично не возвращался к этой истории. В архивных документах его показания упоминаются вскользь, без подробностей. Но в кулуарах долго ходили разговоры, что эксперимент в 1973 году показал больше, чем планировали. Не замедление электроники и не сбой приборов, а то, что время, возможно, не является таким уж жёстким и одинаковым для всех, особенно если попытаться вмешаться в его ход техническими средствами.
Официальная наука к таким выводам, разумеется, не пришла. Всё списали на совпадения, перегрузки и усталость. Но те, кто работал в той лаборатории, ещё много лет вспоминали ощущение, что обычный день может вдруг «съехать», повториться или оставить за собой лишние часы, которых вроде бы не было.