Я не из тех, кто в новогоднюю ночь сидит с бокалом шампанского у телевизора и ждёт чуда. Уже лет десять ясно: ждать не стоит. Но в этом году я всё же включил Первый канал. Просто из интереса, что они там выкатят на тридцатилетие своего собственного эфира? Ответ оказался неожиданным. И если коротко, я посмотрел концерт с того света. Буквально.
На экране с торжественной миной выступал Александр Градский. Он умер в 2021-м. Потом вышел Юрий Шатунов. Его не стало летом 2022-го. За ними в очереди стояли Жанна Фриске, Иосиф Кобзон и Людмила Гурченко. Если бы концерт показывали в девяностые, я бы не удивился. Но сейчас 2026 год. И это уже не архив. Это монтаж, реставрация, нейросети. Это нарисованное веселье и оцифрованная радость. Даже Юрий Никулин с Владимиром Этушем «вели» программу между номерами. Я не шучу. Их цифровые копии улыбались в камеру, желая счастья и радости в новом году.
Где-то на заднем плане мелькали Пуговкин и Яковлев. Аплодировали, смеялись, поднимали бокалы. Только на Лубянке и не хватало охранника, вытирающего слезу. Я не мог отделаться от чувства, что смотрю не концерт, а хоррор, завернутый в мишуру.
Между номерами шли рекламные вставки. Но не обычные. Это были странные гибриды Лермонтов, Блок и Гоголь, склеенные с продажей банковских услуг, под хрустальной графикой Москва-Сити. Один ролик начинался фразой «Если бы губы Никанора Ивановича…», а заканчивался предложением открыть вклад. Другой звучал как поэма о душе, а потом внезапно предлагал скидки на телевизоры.
Я вслушивался, пытаясь понять, это ирония? Это социальный эксперимент? Это пробный шар? Или просто поломка этики в прямом эфире? Зрителя словно тестировали на выдержку. Примет ли он всё? Съест ли? Переварит ли?
Ведущий музыкальный продюсер канала, Юрий Аксюта, объяснил весь этот балаган юбилеем. Мол, тридцать лет Первому каналу. И это особый вечер. Но я вспомнил: и в прошлом году был «юбилейный» концерт. И в позапрошлом. Один и тот же номер с разной подводкой. Новогодний эфир будто застрял во времени. Даже логотип у них не меняется. Как будто в редакции кто-то припаивает его к эфиру вручную. Смысл не в дате. Смысл в том, чтобы заполнить пространство. Шумом, блёстками, голосами. Не важно живыми или восстановленными.
В какой-то момент на экране появились Лолита и Цекало. Словно и не разводились. Держались за руки, шутили. Потом Безруков поцеловал бывшую жену. Я не поверил своим глазам. Захарова «ожидала ребёнка», хотя её дочери давно восемь. Всё перемешалось. Временные линии, отношения, факты. На одном канале Пресняков пел про стюардессу Жанну. На втором он же. Та же песня. С другим антуражем. Газманов вновь вышел в своей жеребцовой рубашке. У него нет другого наряда? Или это символ? Символ вечности, нестареющей рубашки и песни, которую не выключить?
Шаман с Лепсом шли фоном. Их лица мелькали как заставки в телефоне. Без пафоса, без смысла. Просто потому что надо. Потому что у кого-то был контракт. Или уже искусственный интеллект сам расставляет очередность.
Дальше хуже. Кинопауза. Но не та, к которой мы привыкли. Это были не фильмы. Это были их сны. Или их фантомы. Голоса в «Чародеях» перезаписали. В «Джентльменах удачи» заменили интонации. В «Бриллиантовой руке» переписали текст. «Иван Васильевич…» стал говорить как диктор из ТикТока. Электроник заговорил голосом телеведущего из YouTube. Даже Штирлиц оказался не тем, кем был. Я видел лицо Тихонова, но слышал голос, которого раньше в нём не было. И вот тут мне стало по-настоящему тревожно.
Если можно взять чужое лицо, натянуть на него новый голос, написать чужой текст, что остаётся настоящего? Где актёр? Где артист? Где человек?
Я не один такой. На утро почитал комментарии. Кто-то писал: «Одна нейронка, ужасно». Кто-то недоумевал: «Киркоров двадцатипятилетний, Фриске, Мишулин, оживший Штирлиц... я сама пенсионерка, но это перебор». Другие, наоборот, благодарили за песни, за фон, за привычную мишуру, под которую можно резать салат. Кто-то признался, что не заметил ничего странного всё как всегда. Даже стало тепло. Мол, пусть поют. Даже если не живые.
Но есть и такие, кто написал: «Худший огонёк за всё время. Мешанина из мёртвых и живых. Ни смысла, ни вкуса». И я с ними, наверное, соглашусь. Не потому, что против памяти. А потому, что память, это интимно. Не для фона. Не для танцев с ретушированными лицами. Не для хайпа в прайм-тайм.
Я смотрел этот эфир не как журналист. Я просто пытался понять, что происходит с телевидением. Почему оно больше не хочет быть живым. Почему цепляется за мёртвое, перешивает старое, склеивает неживое. Ответ один оно не знает, куда идти. Оно больше не о будущем. Оно о вечной петле. Об одном и том же концерте, который каждый год проходит по кругу. С теми же песнями. Теми же шутками. Теми же лицами. Даже если эти лица уже лежат в земле.
Мы живём в эпоху, когда искусственный интеллект умеет всё. Но чувство вкуса, иронии, меры ему не перепоручишь. Если поручаешь, получается «Огонёк 2026». Концерт, в котором ты не можешь отличить реальность от нарисованной тени.
Я не знаю, смотрели ли вы новогоднюю ночь на Первом. Возможно, и не надо. Возможно, пора признать, что эпоха «Огоньков» закончилась. И надо либо отпустить её, либо переосмыслить. Но оживлять покойников, чтобы заставить их снова петь, это уже не телевидение. Это что-то совсем другое. И к радости в новогоднюю ночь оно не имеет никакого отношения.