Чужие покойники не вызывают такой реакции, но тут... Тут был особый случай — окаймленное бумажными цветами лицо было всё изуродовано побоями.
Статья опубликована в газете ПРАВДА в пятницу, 23 февраля 1990 года:
Актерские судьбы неисповедимы. Особенно в кино. Сколько каждодневных драм переживается на съемочной площадке и вокруг нее! Сколько выматывающих душу простоев, томительного ожидания новой роли знает каждый, кому довелось познать манящий свет юпитеров. Сколько обманутых ожиданий, разбитых надежд связано с зазеркальем белого экрана...
Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Так гласит известный афоризм. Актёры спасаются, как могут, как умеют, как кому повезет... Одни в поисках реализации творческой энергии накручивают тысячи километров, выступая с лекциями, концертами в неоглядных далях нашей страны, другие пробуют себя в смежных сферах искусства. Не потому ли среди актеров так много блистательных дилетантов — певцов, композиторов, художников, писателей...
Нонна Мордюкова пишет давно. Еще много лет назад было известно, что актриса по праздникам да семейным торжествам выпускает домашнюю
стенгазету — веселую и мудрую, изобретательную и яркую. И хорошо написанную. Кроме того, ведет то ли дневник, то ли заметки, наброски «с натуры». Думалось, что это забавы «для дома, для семьи». Получилось — для всесоюзного читателя. В 1988 году журнал «Октябрь» познакомил с частью записок актрисы под названием "Вот так и живем...", сейчас на 1990 год готовится новая публикация.
Собирая материал для монографии о Мордюковой, мне довелось провести с актрисой в разговорах, спорах, воспоминаниях много часов. Удалось познакомиться и с творческой лабораторией Нонны Викторовны. Есть у нее дома в заветном уголочке огромный картонный ящик, куда она десятилетиями складывала написанные не очень разборчивым почерком разноформатные листки бумаги. О чем она писала? О разном. О старухе, продающей на рынке капусту. О донском детстве. О совместных съёмках с Шукшиным в «Комиссаре». О своей маме, надорвавшейся на работе. О съемках в фильме «Молодая гвардия». О Никите Михалкове и Андрее Миронове. И о многом, многом другом.
В этих заметках немало жемчужин нестоящей литературы—яркой, образной, сочной. Леонид ПАВЛЮЧИК.
Пьяные люди
Как-то мы снимали фильм под Херсоном. Расселили нас всех по разным хатам, и мне достались очень хорошие хозяева. Маруся, ее сын Коля и муж Анатолий. Жили они счастливо; хоть муж был отчимом Марусиного сына, но любил его
до самозабвения. Одно плохо: пил по-черному. Правда, пока работал в поле — ни капельки. А как с работы, так полный грузовик специалистов по портвейну едет в сельпо, к черному ходу. Гур-гур-гур, буль-буль-буль; кто домой, кто куда, а Анатолий мертвяком где-нибудь валяется неподалеку от магазина. Колька ежедневно брал двухколесную тачку и ехал за отчимом. Посадив с помощью взрослых невменяемого папку, он трогался в путь. Тачка небольшая, руки, ноги Анатолия свисают. Коля умело регулировал ее, чтобы во время езды колесо не зацепило ноги. Никому из сельчан и в голову не приходило обращать внимание на эту картину, все так привычно и как бы естественно.
— Мама, мамочка любимая,— дорогой кричал Анатолий.— Сердце мое заплаканное! — Это жену свою он называл "мамой".
Тачку — под яблоню, жена с сыном вытаскивают неуклюжее, сразу отяжелевшее тело. Увидит Анатолий лицо жены, обнимет ее и с еще большей страстью зашепчет на ухо ей:
— Любовь моя, единственная! И тебя люблю, и Кольку. Колька, где ты?
Когда я немного освоилась у них, то тоже стала помогать им каждый вечер отрывать Анатолия от его коляски, укладывать на топчан, стоящий тут же, под деревом.
— Ничего, ничего, спи,— приговаривала красивая молодая женщина.
— Вы знаете,— обращалась она ко мне,— у него ведь золотые руки и характер хороший. Он перед утром совсем будет трезвый, на работу как огурчик пойдет. Ударник...
Но вот как-то задождило. И нам плохо, и колхозу тоже — уборка приостановилась. Сидим мы под яблоней вместе, вареники едим. Анатолий был
очень смешливый, прыскал от души от всех наших рассказов. И, что странно, не вспоминал про пивную и дружков своих. Надо же было мне так сблизиться с этой семьей и так, в общем-то, обнаглеть, что сама уже не помню, как это получилось, но я ему скорчила ту самую рожу, с которой он кричит по пьяни: «Ма-ма, ма-мочка!» Маруся, схватившись за живот, задохнулась от смеха и выбежала из-за стола. Коля тоже пунктирчиком, как то дробью захохотал своим звонким детским смехом. Анатолий внимательно выслушал меня, разглядывая мое лицо. Потом, застенчиво улыбаясь, мотнул головой в сторону и стал набивать газету табаком. Спустя некоторое время вернулась Мария. Колька резко перестал смеяться, почуяв, что отцу это копирование не по душе.
— Ну, давайте, давайте...— Бормоча какие-то бессмысленные слова, Мария присела к столу. Дальше обедали молча. Мария все еще кусала губы, сдерживая смех. Анатолий усердно съел борщ, потом вареники, выпил кружку молока и пошел к сараю. Вскоре он вышел оттуда с мотором от лодки.
— Папаня! Можно и я с тобой?
— Пошли,— буркнул тот.
Пацан догнал его, и они скрылись в камышах. Маруся уронила голову на клеенку и стала хохотать Всласть!
— Ой, Нонна Викторовна! Ну как у вас натурально получилось!
— Может, мне съехать на другую квартиру? — спросила я — Он, по-моему, оскорбился.
— Кто? Толя? Да вы что! И не выдумывайте. К завтрему все забудет. А вон, смотрите, на западе небо светлеет. Небось, завтра работа будет.
Действительно, утро было с росою, прохладное, значит, день будет что надо. Анатолий ушел рано и домой явился без заезда в пивную. Он поужинал и пошел в сарай чего-то колдовать. И так потекли дни. Я со съемок, Анатолий с Марией с работы, а Коля нам уже борща наварит и ждет.
— Викторовна,— хлебая борщ, обратился как-то ко мне Анатолий,— не помогли б вы как-нибудь нам через свои заслуги достать мотоцикл с коляской?
— А почему же? Только где это? К кому обратиться-то надо?
— А это в Херсонском райисполкоме. Там очередь огромадная. Но, может, попробуете? Тут недалеко, километров сорок.
Вот раненько утречком и едем мы с Колей в город.
В райисполкоме мне отказали: желающих на мотоцикл с коляской — весь край. Но обещали, правда, пододвинуть очередь на то лето. Выхожу. Коля стоит возле нашей лошади и держит два эскимо.
— Колечка, не плачь...
Он отдал мне подержать мороженое, а сам быстренько пристроил вожжи на изготовку и впрыгнул в подводу.
Приехали, а нас уже ждали вареники с вишнями. Анатолий, подбочинившись, стреляя глазами из-под кудрявого чуба и сверкая белыми красивыми зубами, внимательно слушал мой рассказ.
— Да черт с ними,— сказал он,—Очередь подойдет, куда они денутся! Садись, Викторовна, обидать...
Прошли годы. Выходит в свет книга Инны Левшиной «Н. Мордюкова», и я бандеролью посылаю под Херсон полюбившейся мне семье обещанный экземпляр. Получаю ответ от Марии,
"Да дорогая ты моя, да разлюбезная,— писала она,— да какое же ты доброе дело сделала, Нонночка! Так и не пьет наш папка с тех пор, как ты его изобразила за завтраком Так и не пьет, уже шестой год пошел. "И не буду!" — говорит, но и "мамочкой" меня не называет. Трошки обидно, но «Мусек» тоже неплохо...
Какую же я рожу скривила ему, подумала и, если человек остановил в себе на миг течение крови и повернул его в другую сторону?
Конечно, есть более душещипательные события, требующие и крупности описания, и большого таланта писателя, а я вот болею, очень болею душою, сознавая наличие их, пьяных людей. Маленькой была, отделывалась легко - бежала, затаив дыхание, на противоположную сторону. Если дядька шатается из стороны в сторону, значит, он попался в гибельные и страшные сети, и его необузданность страшна, и песни его — не песни, а сигнал бедствия.
Бывало, бегу:
— Мама, там пьяный!
— Ой-ой-ей! — мотала она головой.
А я была недовольна ее неглубоким сочувствием — ведь там шел пьяный, безумный! Уж лучше серый волк: он волк, и его прямая задача — нападать, а человеку даётся отчетливая цель — бежать и защищаться.
Теперь, когда прожито много, я не нахожу слов, какими можно определить эту смесь понятий в одном человеке: «хороший», «больной», «убийца», "добрый". И никто, наверно, не сможет. Как избавить семью от страданий, если в ней появляется алкоголик? Он, изверг, держит в кармане ключи от всех душ семьи, от всех возможностей материального улучшения, от всех желаний, он рашпилем дерет душу каждого, все ставит на дыбы. И живет только одним интересом — пить. А на какие деньги? И семья, вытянув обе руки, подает денежки. Другого выхода нет. Нервы его идут к критической точке. Начинает бушевать, крушить мебель, кидаться ею в кого попало. Близкие видят, что он уже сизый, худой, как скелет. Но... жалость! Жгучая жалость — вид-то действительно жалкий. И вот она, специфика родственных уз: страдать, плакать, благодарить бога, что стул пролетел мимо головы и всего лишь разбил маленькое старенькое зеркало. Это заложники. Самые настоящие заложники те люди, у которых в доме алкоголик.
Мне всегда хочется зажмурить глаза и представить: а что если бы идущая на работу доярка или учительница, или другой какой человек в одночасье избавились от такого «командира»? Какая была бы жизнь! Но они не могут. А мать, жена, ребенок плачут, всегда жалеют и ждут, жалеют и ждут, что папу отпустит нечистая сила и он избавится от плохого, ведь он хороший... Он хороший, он только зацепил рыболовным крючком за каждое сердце в семье и то натягивает жилы, то отпускает... Вот опять мелькнула надежда: «Мать! Дай последний раз... Сухенького куплю и сегодня пойду на спуск». «Неужели? Да на
тебе, на последние, лишь бы пошел на спуск»... Боль притупилась, появилась слабая надежда на несколько дней...
Одно время мы жили в старом доме, почти полностью укрытом кронами таких же старых деревьев, как и он сам. В квартире из-за этого всегда было темновато, особенно летом. Тополиный пух от каждого движения вихрем кружился по дому, и нам нравилось подносить зажженную спичку к его «снеговым» кучкам: ни вспышки, ни пуха, как будто ничего и не было. Сумрачно было и во дворе — сверху густющие кроны деревьев, а внизу—масса тощих, безжизненных кустов,
мечтающих о солнце. Однако в душные летние ночи здесь было и прохладнее, и дышалось легче. Окна везде открыты, на всех четырех этажах. У обитателей дома посему выработался летний рефлекс — разговаривать не очень громко. И тем не менее каждый друг о друге знал почти все. Рядом с моим окном, где я обычно спала, почти каждую ночь происходила такая сцена. Примерно в двенадцать часов ночи слышался тоненький писк стонущей старушки. Мерно раздавались удары кулака в мягкое тело...
— Дай, тебе говорю!
— Да ведь ночь уже, все закрыто. Потерпи до утра,— натужным шепотом отвечала старушка. Пьяница, перевалившись через окно, дышал шумно, разнося вокруг вонь перегара. Потом рывком нырял в дом. Снова удары, писк без объяснений. «Героя» я видела ежедневно, то с проводом куда-то плетется, то с ведром с мазутом. Мы знали, что он живет вдвоем с матерью, что всякий раз выдирает с мясом из ее рук принесенную пенсию и, зная, что больше денег нет, ночами требует от бедной старухи на выпивку. Она, наверное, когда была помоложе, запасалась на ночь вином, чтобы он не дрался. А теперь, когда она уже давным-давно не выходит во двор, сын спьяну вспоминает прошлое и душит мать в буквальном смысле слова... Бедная женщина, и хочет она, чтобы скандала не было слышно, и страшно за сына: как бы в милицию не попал. И, конечно же, ей жаль своего единственного «дорогого сыночка».
— Он такой хороший, когда не пьет,— как-то давно я слышала от нее — Ведь он рыбок разводил... Букашку не обидит.
Но я никогда не помнила этого "юного натуралиста" трезвым. И вот лежу я опять еле живая. Жду, когда же кончится это безнаказанное истязание невинной женщины, осознавая, что ничем не могу помочь...
Вдруг два дня там полная тишина. Листочки деревьев лопочут между собой. Осторожно высовываюсь в окно — соседское рядом. Оно закрыто, но все равно мне ясно, что там больше не возятся.
В полдень маленькая группа людей осторожно стаскивает гроб с четвертого этажа на первый. Поставили под деревом табуретки, на них гроб, все, как полагается,— умерший как бы прощается с тем местом, где жил и умер и где, может быть, даже родился. Можно подойти каждому, в таких случаях не спрашивают... Каждый подходивший горько всхлипывал, что было все же непривычно для меня: чужие покойники не вызывают такой реакции, но тут... Тут был особый случай — окаймленное бумажными цветами лицо было всё изуродовано побоями.
Одна старуха, высокая, костистая, подошла к гробу и решительно откинула покрывало. Руки покойной оголились до локтей, и на них было видно не меньше следов насилия.
— Вон они, деточки, видали? — не стесняясь, громогласно заявила она — Эх, соседи! — И зарыдала с искаженным лицом — Как же вы допустили до такого?!
— Ну-ка! Марш все! — взревел на весь двор сын покойной — Давай, рыбяты!
Пьяненькие «рыбяты» подхватили на плечи гроб и понесли к Новодевичьему кладбищу, которое тогда было близко и еще доступно для простых людей.
— А вам чего надо тут?! — резко повернулся к нам душегуб — Вон отсюда, без вас обойдемся!
Мы молча вернулись под кроны деревьев.
«Он очень добрый, букашку не обидит!.. Он хороший!» — долго еще слышался мне голос его матери. (продолжение следует)
Желающим принять участие в наших проектах: Карта СБ: 2202 2067 6457 1027
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом Президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "ПРАВДА". Просим читать и невольно ловить переплетение времён, судеб, характеров. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.