Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Апрель - время удивительное, господа! Хоть и считается непростительным моветоном для любого, сколь-нибудь уважающего себя и читателя блогера писать о погодах, не могу не забежать чуть-чуть вперед и не процитировать несколько предложений из письма москвича Булгакова брату от 23 апреля 1826 года. "Время у нас удивительное: 26 градусов жару на солнце, все распускаются на березках листья, все это преждевременно. Боюсь, как грянет снег или мороз (а это и в мае бывает), так все пропадет". Здесь, разумеется, необходима поправка - перевод от принятой в те поры шкалы Реомюра в теперешний Цельсий, так что выходит, что апрельские жары серединою месяца достигли в Белокаменной... 32 градусов! Откровенно признаться, сложно в такое поверить, но - с другой стороны - какой резон Александру Яковлевичу привирать до такой степени? Принимаем на веру и... поражаемся!
Но сперва из Москвы отправимся ненадолго в столицу: последним по известному делу о декабрьских событиях арестовывают адъютанта Великого князя Константина Павловича Михаила Лунина - человека незауряднейших ума, образованности, смелости, физической силы и хладнокровия. Ему ничего не стоило сигануть ради дамы с балкона третьего этажа, дуэлировать, неизменно стреляя в воздух и советуя при этом соперникам быть поточнее, в одиночку плыть на весельной шлюпке в Кронштадт или выходить с одним кинжалом на медведя... Константин настолько ценил своего адъютанта, что полунамеком предложил ему... поехать поохотиться "в один конец", т.е. попросту не возвращаться, зная, что следствие уже затребовало Лунина в Петербург, однако тот не воспользовался предоставленной ему возможностью и под конвоем отправился в столицу: 16 апреля - под самую Пасху он был помещен в Петропавловскую крепость. Первоначально - в присланных ему в Варшаву опросных листах с некоторой даже дерзостью и иронией отрицая все обвинения в свой адрес, 19 апреля Лунин всё же называет некоторые из имен - повредить им он уже не может, и хорошо это знает. Упоминается Якушкин - допрашивавший Лунина Чернышев по сути сам "сдал" арестованному имеющиеся у него сведения касательно намерения Якушкина на цареубийство, при чем присутствовал - совершенно точно - и Лунин. Далее Чернышев выкладывает главный свой козырь: упоминание Пестелем (старый друг Лунина) и братьями Муравьевыми о злоумышлении противу Государя Александра Павловича "партией в масках" - в стилистике романов о благородных разбойниках. Лунин некоторое время размышляет, но соглашается, выдавая, правда, свою фразу за некий случайный порыв... Знаменитый советский историк и большой умница Натан Эйдельман прекрасно описал эту психологическую дуэль двух хороших знакомцев - Лунина и Чернышева.
Нет-нет, ещё не время покидать столицу! Тучи апрелем самым неожиданным образом сгущаются в С.-Петербурге над головою невиннейшего и смирнейшего преподавателя кадетских корпусов надворного советника Петра Александровича Плетнева: от начальника Главного штаба Дибича столичному генерал-губернатору П.В. Голенищеву-Кутузову поступает секретная записка с требованием разъяснить связь оного Плетнева с поднадзорным Пушкиным, чьи возмутительные стихи упоминаемы едва не каждым вторым подследственным о деле 14-го декабря. Плетнев объясняется (тем более, что скрывать-то ему особенно и нечего), и уже через несколько дней Голенищев отписывается Дибичу, что надворный советник поведения "примерного, жизни тихой и уединенной; характера скромного и даже более робкого... особенных связей с Пушкиным не имеет, а знаком с ним как литератор. Входя в бедное положение Пушкина, он по просьбе его отдает по комиссии на продажу напечатанные его сочинения, и вырученные деньги или купленные на них книги и вещи пересылает к нему". Тем не менее, тайный надзор за Плетневым всё же устанавливается.
А нам - в Москву, в Москву!..
Мы, конечно же, прекрасно помним, какого шуму наделал князь Петр Андреевич Вяземский годом ранее - после смерти сына Николаши. Многие уж полагали, что... Однако - выкарабкался. Этим апрелем - очередная напасть. Даже две...
- Вчера обедал я у Вяземского. Тут были Иван Иванович Дмитриев, Василий Львович, Сонцов, безногий Норов, с коим я все болтал об Италии и Сицилии особенно, Денис Давыдов. За обедом пили за счастливое путешествие Карамзина, и все от искренней души пожелали ему добрый путь. Я имел письмо твое... , но умолчал об оном, ибо известия тут насчет Карамзина неблагоприятны, а Вяземский и так очень тужит и вообще грустит о Николае Михайловиче и маленьком сыне, который болен безнадежно... Кажется, что и Вяземского очень забирает пробраться во Флоренцию, ежели Карамзины там поселятся...
В мартовском выпуске "Однажды 200 лет назад" упоминалась болезнь Карамзина и даже великодушнейшее намерение Николая снарядить военный корабль для скорейшего его перемещения на лечение в Италию. Дело лишь в состоянии Николая Михайловича...
- Заехал я к Вяземскому, говорят: нет. Не пешком ли ушел гулять? Нет, уехал в Остафьево, повез туда хоронить тело сына маленького. Полагали, что он проживет еще месяц и более. Надобно радоваться, что он умер: жить не мог, быв в злой чахотке, а только мучил окружавших его. Бедный Вяземский чрезвычайно смутен, – сказывал мне вчера Иван Иванович Дмитриев. Дай Бог ему этих трех сохранить, ибо четвертая, дочь, тоже очень хила, кажется; зато уж Павлуша его – богатырь.
Сомнительное, конечно, утешение от Булгакова! Забегая вперед, впрочем, могу успокоить любезнейшего читателя: в следующий раз такая утрата коснется князя Петра ещё нескоро, через девять лет - то будет как раз та "хилая" четвертая дочь, Прасковья.
Не будем о грустном! В Москву апрелем прибывает Великая княгина Елена Павловна (супруга Великого князя Михаила Павловича) с малюткой дочерью, а вскорости ожидается и приезд вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны!
- Народ в восхищении от Елены Павловны. Очень всем было мило и приятно, что малютка великая княжна, сидя в карете, когда въезжали в город, всем делала ручкой своею, а великая княгиня кланялась на все стороны...
Елена Павловна глубоко беременна вторым ребенком (это будет дочь Елизавета, она появится на свет уже в мае), так что вообще удивительно - как она решилась на столь непростое в её положении путешествие, как дорога из столицы в Москву.
- ... Вчера иду я по бульвару в четвертом часу, никого уже не было, я пробирался домой обедать, встречаю двух дам в черном, – и платья, и шляпки, и вуали даже черные; одна постарее, другая молодая, белая, свежая, прекрасная собою. Что это за незнакомка, думаю себе, а только дама комильфо в полном смысле слова. Попадается мне тотчас Шот. «Вы внимательно рассмотрели эту даму?» – «Ну да, я как раз собирался спросить вас, кто это». – «Великая княгиня Елена!» Экая я скотина: не догадался по беременности, по двум нарядным лакеям в черной ливрее; пошел еще раз, но она изволила уже уехать. Она показалась мне очень красивой.
Экой Александр Яковлевич... шалун! Сразу хорошенькую примечает! А мы приведем, пожалуй, ещё одну трогательную историю от Булгакова, связанную с тем визитом Великой княгини.
- Великой княгине представлялся глава со знатнейшими купцами. «Не хотите ли видеть мою дочь?» – изволила она спросить. «Мы не смели, – отвечал Куманин (купец 1-й гильдии, московский городской голова - "РРЪ"), – о сем просить ваше императорское высочество, желаем удостоиться счастия сего». Все стали подходить к ручке. После первого купца с бородою она от непривычки, думая, что он ее замарает, начала поглядывать на ручку, вертеть ее и обтираться, потом привыкла и одного купца взяла за бороду. Великая княгиня покачала головой, говоря: «Это нехорошо, так не делают!» Тогда малютка нагнулась и поцеловала купца в лоб, как будто прося у него прощения. Купцы в восхищении от милостивого приема великой княгини. Один из них сказал громко в передней, выходя оттуда: «Против таких-то ангелов наши бояре и князья восставать осмелились! Тож, подлинно, князья отличились, нечего сказать!»
Вот и славно! А жизнь, если так можно выразиться, кипит не только в Москве. Концом апреля АС отправляет князю Петру Андреевичу письмо с... неожиданной просьбою.
- Милый мой Вяземский, ты молчишь, и я молчу; и хорошо делаем — потолкуем когда-нибудь на досуге. Покамест дело не о том. Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чем написать целое послание во вкусе Жуковского о попе; но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах. При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню — хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно ей-богу... но тут уж не до совести. Прощай, мой ангел, болен ли ты или нет; мы все больны — кто чем...
Вновь забежим несколько вперед, чтобы сразу заключить историю с сыном (а то был и в самом деле сын) АС и Ольги Калашниковой, дочери управляющего пушкинским имением. Вяземский принимать участие в судьбе Ольги и будущего ребенка отказался, посоветовав прежде всего снестись с самим Калашниковым. Кажется, вполне разумная реакция на, назовем это так... несколько странный с этической стороны, но вполне логичный в духе Эпохи поступок друга. Барин, крепостная, мезальянс... - обычное дело! Появившийся на свет в начале июля в Болдине ребенок, крещеный Павлом, скончался во младенчестве двухмесячным. Кстати, отметили ли вы, любезнейший читатель, некоторую, обычно несвойственную АС в переписке с князем, неловкость?
Мы, признаюсь, как-то позабросили вовсе - и давненько уже - в малороссийском Нежине некоторого Николеньку Гоголя-Яновского. Он всё пребывал у нас в нежном возрасте, хворал, просил чего-нибудь постоянно у родителей... А, между прочим, прошлым мартом ему уже исполнилось... Ну? Ну? 17 лет, судари мои! Быстро летит времечко, да... Пушкин на год постарше уже выпущен был из Лицея прямиком во взрослую жизнь - и мы прекрасно помним, что и как он нашалил в столице! А что же наш Яновский?
- Первым долгом поставляю себе поздравить с наступившим праздником и желать вам провесть оный гораздо лучше, нежели я, который на нем так соскучился, что с величайшим чистосердечием желает скорейшего окончания его. Вообразите, мы теперь живем в совершенном забытье: все разъехались, и я один почти как безумный бегаю по музеумам, попеременно заглядывая в окно, нет ли от вас какой родимой весточки... Теперь у нас уже конец апреля; почти через полтора месяца и каникулы, и я буду видеться с вами. Это немного развеселяет скучную мою угрюмость. Я вас буду просить, дражайшая маминька, еще об снабжении меня деньгами. Я был еще перед Рождеством немного болен, и так как у нас не всегда хорошее содержание для больных, то и занял у г-на профессора; после опять случилось мне занять на разные книги, и теперь набралось всего на сорок рублей, а как денег не имею ни копейки, то и надеюсь единственно на ваше пособие. Вы можете прислать хотя из тех, которые мне следуют: от Рождества я должен был получить два раза, и не получал ни разу; теперь же, я думаю, вы не откажете мне в сей просьбе. Напишите мне что-нибудь об хозяйственных делах. Я теперь сделался большим хозяином, умею различать хлеба и на каникулах покажу вам, где сено, овес, жито и прочее, и могу даже целый час спорить с житными панами о посеве озимой гречихи. Кстати об хозяйстве: продолжается ли у нас теперь постройка дома? работают ли в саду? курится ли винокурня? Эти известия для меня весьма любопытны...
Нет, пока что, как видим, мало что изменилось - кроме того, разве, что юноша выучился отличать сено от овса. Мы непременно ещё как-нибудь навестим его и попробуем отследить начало вызревания того самого Гоголя!
Вернемся ненадолго в столицу, где мы мартом оставили нового нашего героя - будущего цензора, а пока что бедного студента Александра Никитенко. В дневнике его с интересом обнаруживаю знакомое имя...
- ... Затем я пошел к Ростовцеву и, к счастью, застал его дома. Мы давно не видались и оба обрадовались случаю поговорить на свободе. Он как будто не совсем доволен своим настоящим положением. Стезя честолюбия, по которой он задумал идти, такова, что человеку благородному по ней не пройти вовсе или же, проходя, надо измучиться, постоянно насилуя себя. Улыбка сильных и внимание толпы не могут дать удовлетворения тому, чье сердце действительно бьется от полноты любви к людям и к добру, в ком развита потребность внутренней жизни и самодеятельности. Можно принимать сии дары, подносимые двусмысленною благосклонностью или своенравием людей и фортуны, можно даже иногда искать их, но для того только, чтобы сделать из них употребление, достойное высших целей. Надо искать всего, что расширяет круг нашей деятельности, но стремиться с любовью, с энтузиазмом и с твердостью должно только к тому, что неизменно справедливо. Мы расстались с Ростовцевым, дав друг другу слово чаще видеться...
Ростовцев? Яков Иванович? Тот подпоручик, что за пару дней до восстания отослал Николаю Павловичу предупредительное письмо и даже встречался с ним? Представьте - он самый. Неожиданная, признаться, связь! И какие, заметьте, высокие эпитеты применяет Никитенко к фигуре Ростовцева в нынешнем его статусе (он теперь поручик, произведен уже 18 декабря): про сердце, "бьющееся от полноты любви к людям" и "насилие нд собой". В дневнике, кстати, он упоминается уже 1 января сего же года - как гонец, принесший добрую весть мучимому неизвестностью Никитенке.
Сегодня я проснулся в скверном расположении духа. Ужасы прошедших дней давили меня, как черная туча. Будущее представлялось мне в самом мрачном, безнадежном виде. Я все больше и больше погружался в уныние. Вдруг явился Я.И.Ростовцев. Он сегодня в первый раз вышел из комнаты после болезни от ран, полученных им в бедственный день 14 декабря. После обычного дружеского приветствия и поздравления с Новым годом он обрадовал меня двумя известиями. Первое состояло в том, что генерал позволяет мне переменить квартиру и что, следовательно, я разделался с сомнительным и крайне неприятным положением, уже более двух недель томившим меня.
В апреле 1826-го Ростовцеву всего-то ещё 22 года, вся его карьера - ещё впереди, даже полковником он станет только в 1833-м... Терпение, Яков Иванович! "Улыбка сильных" уже удостоила вас...
Поэтическим навершием очередного нашего месяца сегодня станут сразу... два стихотворения, написанных двумя совершенно разными людьми в один день - 18 апреля. Автор одного из них - Иван Андреевич Крылов, обратившийся со словами благодарности к своему неизменному покровителю и непосредственному шефу, директору Императорской Публичной библиотеки Алексею Николаевичу Оленину "при доставлении последнего издания басен".
Прими, мой добрый Меценат,
Дар благодарности моей и уваженья.
Хоть в наш блестящий век, я слышал, говорят,
Что благодарность есть лишь чувство униженья;
Хоть, может быть, иным я странен покажусь,
Но благодарным быть никак я не стыжусь
И в простоте сердечной
Готов всегда и всем сказать, что, на меня
Щедрот монарших луч склоня,
Ленивой музе и беспечной
Моей ты крылья подвязал.
И, может, без тебя б мой слабый дар завял
Безвестен, без плода, без цвета,
И я бы умер весь для света.
Но ныне, если смерть мою переживу,
Кого, коль не тебя, виной в том назову?
При мысли сей, мое живее сердце бьется.
Прими ж мой скромный дар теперь
И верь,
Что благодарностью, не лестью он дается
Мило, да. Сдается, Иван Андреевич нисколько не лукавит, столь выспренне и велеречиво благодаря Оленина, получив экземпляр своих басен. А теперь - контраст. Тем же днем в Петропавловской крепости добровольно сдавшийся после событий 14 декабря корнет Александр Одоевский, в будущем известный как автор взятых на вооружение Лениным знаменитых строк "Из искры возгорится пламя", пишет... совсем иное, просветленное... с названием "Воскресенье". Видимо - в скором преддверии Пасхи, пришедшейся тем годом на 30 число воскресенье, т.к. 18 апреля 1826-го - только вторник.
Пробила полночь… Грянул гром,
И грохот радостный раздался;
От звона воздух колебался,
От пушек, в сумраке ночном,
По небу зарева бежали
И, разлетаяся во тьме,
Меня, забытого в тюрьме,
Багровым светом освещали.
Я, на коленях стоя, пел;
С любовью к небесам свободный взор летел…
И серафимов тьмы внезапно запылали
В надзвездной вышине;
Их песни слышалися мне.
С их гласом все миры гармонию сливали,
Средь горних сил Спаситель наш стоял,
И день, блестящий день сиял
Над сумраками ночи;
Стоял он радостный средь волн небесных сил
И полные любви, божественные очи
На мир спасенный низводил.
И славу вышнего, и на земле спасенье
Я тихим гласом воспевал,
И мой, мой также глас к воскресшему взлетал:
Из гроба пел я воскресенье.
Таким - или примерно таким - увиделся мне апрель 1826-го, а уж хорош он был или плох - решать всяко не мне, я - всего лишь скромный собиратель и огранщик драгоценностей, щедро рассыпанных по отечественной Истории.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие публикации цикла "Однажды 200 лет назад...", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонерЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу