После семьи и школы двор был третьим по значимости институтом социализации в СССР, так сказать, школой реальной жизни, где ребёнок оставался один на один со сверстниками или младшими/старшими поколениями мальчишек/девчонок — и без контроля, но и без защиты со стороны взрослых — и где проявлялись и формировались качества его/её личности и характера.
Всё, что написано ниже, является личными воспоминаниями автора — а у каждого они свои. Поэтому большая просьба не навязывать автору в комментариях свою память и свой опыт дворовой жизни — это никак не отменит и не изменит его собственные.
У нас был новый квартал многоэтажных многоподъездных домов. В моём девятиэтажном доме было десять подъездов. Он имел форму разомкнутой подковы и детский садик с оградой во дворе, который как бы охватывал полукругом. Вокруг были такие же девятиэтажные или шестнадцатиэтажные многоквартирные дома. В каждом формировался свой коллектив мальчишек, обособленный от подобных ему мирок со своим микроклиматом.
Я жил в пятом подъезде на четвёртом этаже. В моём подъезде также проживали мои одноклассники — все мальчики: на первом этаже, на шестом, на восьмом и на девятом. В соседних подъездах тоже жили мои одноклассницы и одноклассники — в первом, втором, третьем, шестом, седьмом и восьмом. Кроме того, в моём подъезде также жили ребята постарше на год или на два-три — как и в других. Но мы, одноклассники и сверстники, мало с ними общались — у них была своя компания и свои развлечения и увлечения.
Наш дворовый коллектив стал складываться в начальной школе — до этого мы ходили в разные детские сады и были ещё слишком маленькими, чтобы устанавливать или хотя бы запоминать дружеские отношения. В подъезде все одноклассники время от времени ходили друг к другу в гости, играли, иногда делали уроки, общались с родителями, все друг друга хорошо знали, видели, кто как живёт. У всех моих одноклассников в подъезде и в доме были либо двухкомнатные (как у меня), либо трёхкомнатные квартиры. У кого-то были аквариумы, у кого-то певчие птицы в клетках — и то, и другое было редкостью.
В хорошую погоду всё свободное время мы пропадали во дворе или бродили вокруг двора по своему району. В сухую и тёплую погоду играли в футбол во дворе — вместо ворот обычно функционировали стволы двух пирамидальных тополей, которыми был засажен наш двор, или концы вкопанной в землю металлической полукруглой лестницы, или, на худой конец, два брошенных на землю портфеля или вообще какие-нибудь пустые консервные банки. Футболист из меня не вышел — я так и не научился выделывать всякие фертеля ногами, поэтому, даже выбив или получив мяч, мог только какое-то время гнать его в сторону ворот противника и почти никогда не забивал. Поэтому чаще я был в защите или стоял на воротах. На асфальтовой дороге во дворе дома с мячом играли в квадрат — один на один или вчетвером — это у первого подъезда, там дорога расширялась в площадку для автостоянки и позволяла начертить мелом не два, а сразу четыре соприкасающихся квадрата.
Девочки играли в резиночку и в классики. Все вместе играли в вышибалу — это когда трое человек становились в линию и двое крайних старались мечом выбить третьего посередине, который должен был уворачиваться от их бросков. Также играли в прятки — один становился лицом к бетонному фонарному столбу и начинал считать, например, до ста, а остальные игроки за это время должны были спрятаться за деревьями, кустами, придомовыми конструкциями или в палисаде. Когда счёт прекращался, он поворачивался и внимательно изучал окрестности. Как только замечал кого-нибудь из спрятавшихся, тут же громко называл его/её имя и касался столба — это означало проигрыш прятавшегося. Потом ведущему приходилось в поисках более удачно замаскировавшихся отходить от столба всё дальше и дальше, что позволяло ещё не замеченным улучить момент и стремглав пронестись к столбу и докоснуться до него первым — тогда в следующем круге пряток ты по-прежнему оставался среди прятавшихся. Особенно тяжело было найти всех в сумерках, когда за пределами освещаемой фонарём зоны опускался полумрак — а мы часто заигрывались допоздна. В прятки могли играть и отдельно мальчики/девочки, и вместе.
Ещё одной мужской командной игрой были банки. Для этого нужна была довольно большая асфальтовая площадка, поэтому в них играли на другой стороне дома, где было много открытого пространства. Я уже не помню все правила, лишь кое-что. На расстоянии броска палки устанавливалась консервная банка. Бросали с разной дистанции в зависимости от ранга бросающего. Для этого на землю/асфальт наносили разметку расстояния броска. Помню, там были салаги, валеты и т.д. Как распределялись ранги и соответственно дистанции для броска — уже не помню. У игры в банки было как минимум два этапа. На одном нужно было сбить банку со своей дистанции пущенной вращаться вдоль поверхности земли палкой. На втором водящий сторожил банку со своей палкой, а остальные со своими палками старались с разных сторон выбить её. Если водящий салил палкой одного из таких выбивающих, то должен был после этого сразу сбить охраняемую банку своей палкой — тогда водящим становился осаленный. Найти прямую и длинную палку для игры в банки было важной задачей и удачей.
Ещё вокруг дома бегали в догонялки. У нас два подъезда были проходными — т.е. через них можно было пройти на другую сторону, не обходя весь дом. Мой пятый подъезд тоже был проходным. Была ещё какая-то игра в зарницу с черчением мелом на асфальте каких-то знаков, но подробности я уже не помню.
С перочинными или небольшими кухонными ножами мальчики играли в две игры. В одной на земле чертился ножом круг и делился на две половины. Каждый игрок занимал свою половину. Потом тянули жребий — обычно на спичках — кому начинать игру первым. Выпавшему предоставлялось право первым начать захват половины круга второго. Он должен был метнуть нож в землю на захватываемой половине. Если нож втыкался в неё и не падал — по месту входа в землю отчерчивалась линия, по которой часть захватываемого полукруга отходила к половине круга того, кто метал нож. Для этого старую границу на земле просто затирали ногой. При серии удачных бросков территория противника стремительно сокращалась. Могло дойти и до того, что у него едва оставалось место, чтобы стоять на одной ноге. Играли до тех пор, пока он мог устоять на своей земле, не падая. Либо пока метающий нож не промахивался и не попадал в свою землю — ведь с каждым броском участок противника сокращался и попасть в него под конец становилось всё труднее. После промаха или падения ножа после броска начинал метать свой нож противник — так он отвоёвывал свою территорию и начинал наступление на землю оппонента. Это была увлекательная игра.
Не менее захватывающей была игра в танчики. Там на земле чертилась ножом фигура танка — в зависимости от формы фигуры захватить её нужно было разными видами броска ножа в землю внутрь фигуры (круга, квадрата, прямоугольника, ромба и т.д.). Броски были самые разные — и захватить фигуру можно было только в точности повторив и сам бросок, и число бросков, произведённое соперником при установке этой фигуры. Например, простой танк ставился простым броском ножа в землю. Если танк был помощнее — нужно было бросить нож из-под колена поднятой ноги и т.д. Особенно мощные танки устанавливались сложными бросками ножа. Если не удавалось повторить точное количество нужных бросков с попаданием внутрь фигуры танка — право хода переходило к оппоненту. Он начинал своими бросками захватывать танки противника, между которыми чертилась линия на земле, и так наступал, пока не захватывал все фигуры или не ошибался — тогда второй начинал своё наступление. В танчики можно было играть часами.
В раннем детстве и мальчики, и девочки во дворе любили зарывать секретики. Для этого находили выпуклый кусок цветного бутылочного стекла и фольгу от обёртки конфеты, под него чего-нибудь прятали — какую-нибудь диковинную пуговицу или т.п. Потом накрывали сверху стеклом с подложенной под неё цветной фольгой или без неё.
Мальчишки любили стрелять из самодельных рогаток или просто с помощью натянутой на два расставленных пальца резинки, а ещё из резинового пальца от перчатки. Любили сбрасывать сверху из окна или с балкона сделанные из бумаги и наполненные через специальное отверстие вверху водой бомбочки, а также свежие яйца, помидоры и картофелины. Были и пакостники, которые обкидывали ими прохожих, а потом прятались.
Любили складывать из бумаги пилотки, тюбетейки (это мог не каждый), кораблики и самолётики. Самолётики запускали — у кого лучше, выше и дальше пролетит. Или запускали их из окна или с балкона. Кораблики из бумаги, пенопласта и дерева пускали плыть по весенним ручьям и бежали вслед за ними вдоль дорог до самой улицы Хользунова. Ещё была какая-то замысловатая забава со складыванием из бумаги надевающейся на пальцы фигуры, которая могла раскрываться то так, то так — но это я уже смутно помню.
Ещё во дворе играли в волейбол, если кто-нибудь приносил сетку и набирались команды. Или по кругу перебрасывали друг другу мяч руками. В раннем детстве играли с мячом в «съедобное—несъедобное» и на лавочке — в испорченный телефон. Во дворе были две или три песочницы, а также две горки и одна площадка для детских игр с незамысловатыми устройствами для лазания по ним. Ещё была большая выбивалка для ковров, по которой мы с удовольствием лазили. Любили ходить вдоль дома с внешней стороны под балконами — это было отдельное приключение — и нашего, и соседних домов квартала.
Ещё любили ходить по чужим дворам и позади домов и искать интересные сочетания цифр и букв на номерных знаках машин на автостоянках и площадках у подъездов. Одно время повадились скручивать колпачки с шин колёс. Собирали себе коллекции разной формы. Водители нас за это гоняли. Во дворе в раннем детстве мы любили делать друг другу «крапивку» — обхватывали двумя ладонями руку, сильно сжимали её и начинали крутить в противоположные стороны, отчего кожа под ладонями сильно горела. Круто считалось терпеть это жжение и улыбаться. Ещё мы любили приносить из дома лимонную кислоту, высыпали её крупинки на ладонь и слизывали их — было ужасно кисло. Если находили какую-нибудь пластмассовую штуковину, любили поджигать её и плавить в ложку, делая выпуклые кулоны. Любили соскабливать со спичек серу, набивать её в дырочку в асфальте, а потом бить по ней гвоздём, производя маленький взрыв с хлопком. Поджигать или разбивать тонкие бумажные ленты с пистонами пороха для детских пистолетов типа «Наган» было ещё одним любимым детским развлечением. Любили держать в руках жгучий искуственный лёд — пока можно было терпеть... Ещё мы любили сесть кружком и слушать страшные истории с началом типа «В одном месте рос чёрный-чёрный лес. Над ним висели чёрные-чёрные облака...» Также мы любили детский фольклор типа «Как приятно с мертвецов кожу языком сдирать и потом жевать, жевать, тёплым гноем запивать...» Любили рассказывать друг другу детские стихи типа:
Мальчик в подвале нашёл пулемёт —
Больше в деревне никто не живёт.
Или
Дети в подвале играли в гестапо —
Зверски замучен сантехник Потапов.
Во дворе моего дома находился детский сад за оградой. В часы работы попасть туда было нельзя — следили воспитательницы. Да и детей маленьких там было полно. А вот в нерабочее детсадовское время мы обязательно забирались на территорию детского сада и играли там или просто проводили время. Прутья решётки раздвигали так, чтобы пролезали голова и плечи. Но особым шиком было перемахнуть через ограду с разбега, заскочив на прутья в виде ромба посередине. Внутри вокруг здания самого детсада были детские беседки с песочницами перед ними. Мы лазили по этим беседкам, с задней части забираясь на шиферную волнистую крышу и прыгали как оттуда — на землю за беседкой, так и с передней, более высокой стороны — но тогда в песочницу. При прыжке с крыши отбивали ступни и могло зазвенеть в ушах — было высоко. Здание детсада было двухэтажным с четырьмя миникорпусами, соединяющим их одноэтажным коридором и с двумя внутренними двориками с двух сторон. С нескольких сторон на второй этаж вели железные лестницы с оградой и площадками перед дверями второго этажа. Особым шиком было забраться на площадку второго этажа внутри дворика садика с одной стороны, по перилам залезть на крышу коридора детсада, побродить по ней и спуститься с другой стороны детского сада во второй внутренний дворик таким же способом. Конечно, сторожа нас гоняли, кричали на нас и бегали за нами. В дождливое время сидели в беседках под крышей — там в задней части были длинные скамейки.
Постарше вечерами я обожал разжигать во дворе костры из сухих листьев и маленьких веточек, вдыхать запах дыма и смотреть на танцующее пламя. В этом была какая-то необъяснимая и притягательная романтика. Я вспоминал многочисленные книги о первобытных людях, которые я просто обожал.
В непогоду полем для игр был подъезд. Ну моей отдельной гордостью была способность спуститься с девятого этажа на первый по лестницам наперегонки с лифтом. Я научился перепрыгивать все девять ступенек стандартного лестничного пролёта одним прыжком с одним/одной хватом/опорой рукой посередине перил. Особым искусством было спуститься с девятого этажа на первый и/или подняться с первого этажа на девятый по перилам, ни разу не сходя на бетонный пол этажных площадок и лестниц. Легко. На девятом этаже на крышу вела железная лестница с маленькой площадкой перед выходом наверх. Выход всегда был закрыт — на крышу нашего дома мы ни разу не попали. Зато как мы играли в салки на этой лестнице, с обезьяньей ловкостью перебираясь с неё на перила межэтажной лестницы с восьмого на девятый этаж и обратно... Кстати, двери в подъезды во всех домах квартала не имели никаких запоров и замков. Так что в любой подъезд можно было запросто войти.
На первом этаже нашего подъезда были на стенах установлены плоские почтовые ящики. Когда не было ключа от ящика, я любил доставать брошенные в него газеты, письма и почтовые уведомления, просовывая пальцы в круглые отверстия внизу и подталкивая корреспонденцию наверх — к щели, через которую её забрасывали почтальоны. Правда, газета могла легко застрять в этой щели и/или порваться.
Зимой строили снежные крепости, играли в снежки, иногда в хоккей. Кататься на коньках так и не научился, поэтому в хоккей играл мало. Может быть, потому, что у меня своих нормальных коньков не было. У сестры были. А у себя помню какие-то двойные лезвия, прикрепляемые к обычной зимней обуви. Катались на санках и на лыжах. Лыжи у меня были какие-то старые с самодельными креплениями. Уезжали далеко от своего квартала — в соседние сосновые леса за улицами Владимира Невского, Бульвар Победы и т.д. На Антонова-Овсеенко раньше была насыпь железной дороги — с неё зимой катались на лыжах и на санках. Это довольно далеко от моего дома на улице Генерала Лизюкова.
В сухую и тёплую погоду обожал кататься на велосипеде. Свой первый велосипед помню смутно. Вроде бы был двухколёсный с двумя страхующими маленькими пластмассовыми колёсиками с обеих сторон заднего колеса. Зато помню, как отец за один заход научил меня кататься на моём первом настоящем двухколёсном велосипеде — «Школьнике». Я уже не помню, конечно, его цвет и технические характеристики. Помню, что он был с рамой сверху. Вначале отец ещё шёл, потом бежал, поддерживая меня, но очень скоро я научился держать равновесие и поехал сам. И всё — что тут началось... Я ездил на велосипеде целыми днями и месяцами не слезая с него... Когда вечером сходил с велосипеда — ноги тряслись и подгибались от усталости. Но утром — снова по коням и опять гонять весь день напролёт. На велосипедах мы доезжали до Воронежского водохранилища в районе лесного массива теперешнего парка «Олимпик».
У моего одноклассника с девятого этажа велосипед был покруче — «Эврика» оранжевого цвета, без верхней рамы. А я со «Школьника» сразу пересел на отцовский большой взрослый велосипед тёмно-зелёного цвета. Он был для меня и великоват, и тяжеловат — но зато какие большие колёса, какая скорость... На нём я в одиночку неоднократно ездил в парк «Динамо» и обратно.
Наш Северный микрорайон Коминтерновского района Воронежа был новым, мой дом был новым и вокруг кипели стройки других многоквартирных домов, детских садов, школ. Северный практически появлялся на моих глазах. Изначально с внешней стороны моего дома был вырыт котлован для второго детсада, а с другой стороны строилась школа.
На всех этих стройках мы играли целыми днями, тащили с них всякие интересные штуки, бегали от сторожей, гонялись друг за другом по недостроенным зданиям. Очень все боялись упасть в стекловату — от неё потом всё страшно чесалось. А больше не страшились ничего. Одно из моих самых ранних детских воспоминаний связано с тем, как я пролез по бетонной трубе, уложенной в широкой траншее вдоль внешней по отношению к моему дому обочины дороги улицы Генерала Лизюкова. Там было, как тогда казалось, просто огромное расстояние между двумя спусками в эту трубу.
На другой стороне моей улицы Генерала Лизюкова и за её пересечением с улицей Владимира Невского вначале вообще почти не было домов — это была буквально окраина города. Сначала шли пустыри, потом посадки сосновых лесов. За улицей Владимира Невского перед сосновыми посадками мальчишки рыли землю в оплывших после войны окопах и находили там заржавевшие затворы от винтовок, патронные гильзы и пули и другие следы Великой Отечественной войны. А сам я на лесной дороге в хвойных посадках за теперешней улицей Антонова-Овсеенко у села Подгорное как-то прямо в разъезженной колее наткнулся на лежащие поперёк неё... два или три неразорвавшихся снаряда. Я сообщил об этом участковому милиционеру в доме 85 на улице Лизюкова, он меня внимательно выслушал и всё записал и потом их, наверное, оттуда вывезли сапёры. В другой раз я заметил начинающийся пожар в сосновом лесу за пустырём между улицами Владимира Невского и Бульвар Победы и бросился его тушить в одиночку. Никого рядом не было. Я старался засыпать разгорающиеся в палой хвое огоньки землёй, таская её в ладонях из ближайшей оплывшей воронки от взрыва военных лет, но не успевал — пламя разгоралось всё быстрее и быстрее, пятно пожара стремительно расширялось. Тогда я скинул с себя белую футболку и стал насыпать в неё побольше земли, чтобы бороться с огнём эффективнее. Через какое-то время рядом оказался прохожий, взрослый мужчина, и мы вместе затушили этот пожар. Потом он спросил мои имя и фамилию и в каком классе и какой школы я учусь. Я пришёл домой перепачканный землёю с ног до головы и чумазый как чёрт. Мама выслушала мои объяснения и сказала снять с себя всю грязную одежду и идти в ванную. Я пошёл по голому светло-зелёному линолеуму нашего коридора к ванной комнате, перед входом в неё обернулся и увидел на чистом полу цепочку чёрных отпечатков моих ступней... Через некоторое время я прочитал на первом этаже вестибюля моей средней школы №87 написанную на ватмане цветным фломастером благодарность мне за помощь в тушении лесного пожара... А сейчас на этом месте вырос огромный современный квартал многоэтажных многоквартирных домов и от спасённого тогда мною леса во дворах остались нетронутыми всего несколько сосновых деревьев...
На пустыре на месте теперешних торговых центров «Аксиома» и «Молодёжный» располагался заезжий цирк. Из него я помню только поражавшие моё детское воображение гонки на мотоциклах по внутренним стенкам деревянной трубы, наверху которой стояли и смотрели вниз на трюки наездников на мотоциклах мы, зрители. Было удивительным наблюдать, как они разгонялись внизу и потом поднимались на скорости на боковые стенки и носились кругами параллельно земле всё ближе и ближе к нам, отпуская обе руки...
Дворовые мальчишки часто с азартом рассуждали о походах в сражения с ребятами из соседнего двора, но фактически я смутно помню один эпизод. Я почему-то оказался один в бетонной конструкции типа башни на дне котлована для детсада с внешней стороны нашего дома. В этом сооружении были отверстия вверху и сбоку в торце. Через них меня атаковали мальчишки из дома с соседней улицы Хользунова, а я отстреливался от них строительным щебнем.
Никаких других драк, стенка на стенку, коллективных и/или индивидуальных, во дворе я больше не помню. Скорее всего, какие-то эпизоды из раннего детства стёрлись из памяти. Мы дрались в основном с одноклассниками в школе или возле неё. А во дворе были эпизоды хулиганства, связанные с издевательствами старших над младшими. Например, одного моего одноклассника с шестого этажа моего подъезда все дворовые пацаны сильно зауважали после того, как он смог выдержать сильные удары в живот более взрослого подростка по кличке Махно из второго подъезда.
Сам я тоже однажды пострадал уже в подростковом возрасте. Мы сидели на скамейке и к нам подошёл взрослый пьяный мужик из нашего двора, здоровенная детина, амбал ростом в два метра или даже больше. Он был навеселе и сказал нам:
— С вас со всех по рублю!
Я воспринял это как шутку и поддержал её:
— А с тебя трояк.
После этого всех моих соседей по лавочке как ветром сдуло. Пьяный детина навис надо мной всем своим огромным ростом и включил быка. Я же сжался. Он что-то мне говорил и бил меня наотмашь ладонями размером с мою голову по лицу — раз, два, три... От его ударов у меня пищало и звенело в ушах... Потом подбежал ещё один взрослый парень из нашего двора — Игорь по кличке Гнида со страшными шрамами на лице и оттащил его от меня со словами:
— Ты что делаешь?! Ты же его убьёшь!
На следующий день он подошёл ко мне и извинился. Но я очень долго не мог забыть этот эпизод. Во мне клокотали жгучая ненависть и жажда мести. Я много раз с наслаждением представлял, как подкрадываюсь к этому громадному шкафу сзади, со всей силой бью его кирпичом или железным прутом по голове, он теряет сознание, а я потом избиваю его изо всех сил... И много ещё чего... Странно — но синяков от его здоровенной лапищи на моём лице почему-то не осталось. Только с внешней стороны уголка одного глаза мне как-будто синяком нарисовали стрелку. Помню, как разглядывал её во дворе в боковое автомобильное зеркало припаркованной во дворе машины. А родителям сказал, что напоролся на ветку.
Естественно, во дворе было круто ругаться матом через слово. Весь четвёртый класс я только на нём и разговаривал. Но потом как-то это само собою прошло, хотя матерный лексикон никуда из моего словарного запаса не делся — и всплывает на поверхность сознания при выражении отрицательных эмоций.
Двор учил следить за своими словами и держать слово. И ещё отвечать за свои слова. Двор учил не стучать на других и не жаловаться. Собственно, как и школа. Также двор учил не брать чужого. С другой стороны, двор был довольно жесток к простодушным, доверчивым, нерешительным, слабовольным, не умеющим постоять за себя — эти качества тут же подмечались сверстниками и сразу же становились объектом насмешек и манипуляций, часто на грани травли и издевательства. Поэтому нужно было как-то не попасть в эту категорию высмеиваемых. Каждый добивался этого по-своему — кто-то грубой физической силой и агрессивностью, кто-то подкупом других какими-нибудь дорогими угощениями типа жвачки или конфеты или сигареты, принесёнными из дома, кто-то — умом. Я хорошо учился и помогал другим, давал списывать. А ещё я постоянно рассказывал придуманные мною фантастические истории, приключения и почерпнутые мною из книг и популярных журналов типа «Здоровье» или «Техника молодёжи» интересные вещи.
В последнем журнале всегда был раздел про огнестрельное и холодное оружие, про боевую технику. А потом появилась постоянная рубрика про китайские боевые искусства — там публиковались пошаговые изображения приёмов различных стилей ушу. Мы с несколькими мальчиками из двора пытались сами тренироваться, повторять эти движения. С соседом с первого этажа моего подъезда и его отцом мы несколько месяцев вместе ходили вечером на наш школьный стадион бегать и заниматься различными силовыми упражнениями и на растяжку. Потом отец показывал нам боевые приёмы, а мы их повторяли. Я любил ставить рекорды — сначала пробегал два или три круга, потом доводил их число до десятков, терпя глухую боль в правом боку. Потом с другим одноклассником из шестого подъезда мы уходили тренироваться приёмам ушу в сосновый лес за пустырём за улицей Владимира Невского. Все вместе группой мы записались в секцию ушу и я проходил туда что-то около полугода или года и даже выступил на одних соревнованиях вничью, но по своей глупости и из-за стадного чувства бросил это занятие, так как тогда очень популярным стало каратэ и мы все пошли в секцию каратэ — но не продержались там больше месяца. Ещё я несколько месяцев ходил в секцию самбо — отец даже сшил для меня из прочной ткани специальную куртку.
Во дворе мне неоднократно прилетало от других — но не из их злого умысла, а, так сказать, по их дурости. Однажды я гнал на своём велосипеде на всей скорости по внутренней приподъездной асфальтовой дороге во дворе и кому-то пришла в голову идиотская идея... схватить меня за локоть... Я стесал себе об асфальт всю правую половину тела, было много крови, зелёнки с йодом и болячек. Другой раз мальчик из второго подъезда чуть постарше меня, по кличке Пупс, с крыши беседки в детском саду зачем-то кинул в меня... кусок шифера, когда я стоял к нему спиной. Было жарко. Я был в одних плавках или шортах с голым торсом. Шифер прилетел мне в затылок и я увидел, как по мне полились струйки крови... Третий раз мой одноклассник с восьмого этажа моего подъезда бросил в мою сторону подобранную им где-то железную отвёртку с железной ручкой с криком «Держи!» Она снесла мне макушку, я схватился за голову — на ладони была кровь... Но эти три травматичных эпизода моё сознание не восприняло как проявления издевательства со стороны причинивших мне боль.
Зато я был свидетелем настоящего издевательства одного моего одноклассника над другим. Он помочился в бутылку из-под выпитого им модного напитка типа «Кока-кола» — и угостил им другого, а тот, ничего не подозревая, стал пить, потом прыснул... Мы же просто смотрели на это — нам было любопытно и... смешно. Хотя я прекрасно понимал, что так поступать нехорошо.
Мальчишки повзрослее (за)курили. Я никогда не курил и не испытывал особого желания делать это, хотя мои одноклассники часто таскали сигареты или папиросы у отцов и бахвалились курением перед остальными. Это считалось крутым. Кто-то, вроде бы, и выпивал. И это тоже считалось крутым — пить, например, пиво или вино перед другими. Но поскольку меня это точно не интересовало, в памяти у меня какие-то запоминающиеся эпизоды пьянства сверстников во дворе не запечатлелись (в отличие от их школьного пьянства).
Потом начались рассказы про любовные похождения и «победы». Не знаю, сколько в них было правды, а сколько — вымысла желающего покрасоваться перед сверстниками подростка.
В годы Перестройки на первых этажах домов нашего микрорайона кооператоры скупали квартиры и устраивали в них примитивные видеосалоны. Цветные телевизоры и тем более видеомагнитофоны в нашем доме были редкостью, поэтому первые годы после их появления такие видеосалоны пользовались большой популярностью и у мужчин, и у мальчиков. Сеансы были расписаны с утра до глубокой ночи. На утренних сеансах крутили диснеевские мультфильмы, потом где-то с 11.00 и часов до 19.00 шли различные голивудские боевики и фильмы про боевые искусства, ближе к вечеру триллеры, а на вечерних сеансах показывали эротику — но туда детей не пускали. Видеосалон представлял собой комнату с рядами простых стульев, перед которыми на возвышении стоял цветной телевизор с видеомагнитофоном. На входе было вывешено написанное от руки расписание киносеансов. Я уже не очень помню цену посещения — что-то в районе 50 коп. или 1 руб. Потом она менялась. Я обожал фильмы с Джеки Чаном, Брюсом Ли, Ван Даммом и т.п.
После девятого класса в 1991 г. я перешёл в другую школу и на этом моя дворовая школа жизни тоже закончилась. Все мои дворовые товарищи и одноклассники тоже остались в прошлом и так и не стали моими настоящими друзьями.