Все "серии" про Людочку Паровозову
Стыдно! Ой, как стыдно! А они смеются. Не просто смеются, а ржут. Кони, блин.
Набились в маленький кабинет. Одни в форме, другие в гражданском. Самый молоденький прибежал на звуки хохота. И, специально для него, кино включили по новой. И опять смеются!
Осторожно кидаю взгляд на своего оппонента: рожа кирпичом, большой, крепкий, под глазом фингал, верхняя губа опухла. Он и так-то не красавчик, а тут ещё Я его отметелила….
А наши доблестные полицейские смеются, заливаются радостью.
Смотрю в экран компьютерного монитора. Чёрно-белое кино снято на камеру кофейного киоска. Киоск этот я всегда стороной обходила. Там зимой и летом одна и та же женщина продаёт кофе, булочки с маком и сырные плюшки. Вот за этими сырными плюшками шастают крысы со всего района. Я как-то увидела этих пушистых любителей сыра. Больше ни ногой!
Но конкурентов на аллее у киоска нет, так что и кофеманам, и крысам рассредоточиться некуда. А вот о том, что там камера наблюдения установлена, я не знала. А теперь знаю! И теперь весь район меня в лицо знать будет. Потому что такие видосики всегда попадают в интернет.
Но я отвлеклась.
А дело было так!
После того, как бугай потребовал отдать конвертик, я не побежала. Я решила вручить ему конвертик и пожаловаться, что таксист мою зарплату увёз вместе с ключами от квартиры, да и зарплата маленькая, как, впрочем, и квартира.
Разворачиваюсь, поскальзываюсь. И в зловещую секунду, между падением и борьбой с земным притяжением, я вскидываю руку с конвертом… Конверт режет злоумышленнику губу и… в глаз!
Подчиняясь траектории падения, я валюсь назад и ногой въезжаю мужику в пах.
Падаю. Лежу. Вскакиваю. Бегу. Падаю. Ползу. Встаю. Бегу. На каком-то этапе я из кадра выползла. А в кадре остался мужик, корчащийся от боли.
Только бы он не вздумал мне мстить!
А второй герой видеохроники как раз на меня зыркает.
- Вы меня извините, пожалуйста, - шепчу ему одними губами.
Он глаза отвёл, но ему тоже смотреть на смеющихся защитников правопорядка не хочется. Он смотрит в пол, мнёт шапку в руках, периодически дотрагивается ею до опухшей губы.
Жалко его. Мне надо было сразу бежать. А то покалечила мужика, а ему, может быть, домой к жене и детям надо.
- Да ты рецидивистка, Паровозова.
- Я?
Аж задохнулась от удивления-возмущения. Какая я рецидивистка? Обалдели что ли?
Поднимаю глаза и вижу суровое загорелое небритое лицо. Смутно знакомое лицо. Мужчина в кожанке, высокий, симпатичный, но не сказать, что очень симпатичный.
- Вы вообще кто? Вы даже не в форме? С какой стати вы меня оскорбляете?
Говорю с вызовом, но голос дрожит. Возьми себя в руки, Паровозова! Хорошо бы встать со стула и, выпятив грудь, на него наехать! Но что-то ноги дрожат.
А Этот, который меня рецидивисткой назвал, опустился на корточки и заглянул в глаза, прямо в душу посмотрел. И мне уже кажется, что он симпатичный, и лицо ещё более знакомое стало.
- Не узнаешь? – спрашивает.
- Не узнаю, - шепчу я.
У меня голос от волнения пропал, потому что почти узнаю.
- Дима?
- Дмитрий Алексеевич, вообще-то.
Он встал. А у меня внутри сердце покрылось льдом и треснуло. Посадит! Точно посадит меня в тюрьму и навещать будет, издеваться. Будет через решётку дразнить. И посадит обязательно в одиночную.
- У меня есть юрист знакомый. Можно позвонить? Я свои права знаю!
Дмитрий Алексеевич на меня не взглянул, а перевёл внимание на моего оппонента.
- Балалайкин! Претензии есть к гражданке Паровозовой?
Балалайкин быстро замотал головой. Шапка выпала из его рук на пол. Я кинулась поднимать. Да так кинулась, что мой стул перевернулся и упал спинкой назад.
- У меня тоже нет претензий, гражданин Балалайкин, - сообщаю я.
Балалайкин шапку принял. Руку мне подал, чтоб я с коленок поднялась, стул поднял и меня на него вернул.
А в кабинете тишина. Все шесть полицейских смотрят на меня (или на мои полосатые колготки). В иной обстановке, мне, может быть, было бы приятно такое внимание, но не в меленьком прокуренном кабинете в полицейском участке. А Дмитрий Алексеевич не смотрит, руку не подал. Какой злопамятный оказался.
В детстве я неуважительно звала его Дымкой. Как кошку облезлую, некогда проживавшую у самого Димки дома. Он - старший брат моей подружки Верочки. В двенадцать лет Дымка курил как паровоз. Ненавидела я его лютой ненавистью. А он меня. Он старше на шесть лет. Нос с горбинкой, глаза зелёные. И этот ужасный запах сигарет вился за ним клубами, даже когда он из бани возвращался. Мать его порола, дед порол, но Дымка всё равно курил. А ещё он твердил, что пойдёт работать в правоохранительные органы, как отец. Только отца у него не было. Спился его отец и умер, но Дымка говорил, что у него другой папаша - герой, работает в службе безопасности. Врал. И это меня бесило. Дрались мы с ним не на жизнь, а на ... Он не жалел меня, не смотрел, что девчонка. Все мальчишки поддаются, а он так влепит, что голова трещит.
А когда я уезжала подавать документы в институт, взволнованная и счастливая, с сумками, обласканная родными людьми, получившая добрые пожелания от друзей, Дымка пришёл на перрон и всё испортил.
- Ты, Людка, наверное, больше в деревню не вернёшься. И знаешь, что? Ты в своей столице замуж не выйдешь, и не добьёшься ничего, потому что ты ду-а, Паровозова. Ду-а!
И ушёл. А ведь уже взрослый был, в армию сходил, заканчивал техникум…
- Иди, Паровозова, домой, - приказывает мне Дмитрий Алексеевич. – А ты, Балалайкин, задержись. Побеседуем. Тебя по УДО освободили. Тебе что неймётся? Обратно захотел?
- Сам ты, ду-ак! – кричу я, а слёзы льются по щекам.
Тактичные полицейские гуськом отправились к выходу.
- Чего сидишь, пошли, там побеседуем, - шепчет самый молоденький Балалайкину и рукой его манит к двери.
Все сбежали. А я сижу на стуле, руки ладошками вниз сложила на коленках и смотрю прямо в зелёные глаза. А в них нет ничего. Нет обиды, нет интереса, нет немого вопроса. Абсолютное чистейшее безразличие.
- Иди домой, Паровозова.
Отвернулся! От меня отвернулся! Да ты, своим «ду-ра» мне жизнь испортил. Ты меня сглазил! Училась тяжело, да и поступила не туда, куда хотела. Я-то хотела в журналистику, чтобы на телевидение попасть! А мне в приемной комиссии говорят: «Девушка, у вас дикция так себе, вы уверены, что на телевидение? Да и портфолио у вас какое? Никакое!». В качестве портфолио у меня была тетрадь: сорок восемь листов в клеточку, исписанная рассказами.
Я психанула. Взяла свою тетрадь. Дверью хлопнула. Ушла, правда, не далеко, в соседнее крыло института. Так и стала я сметчицей. Не жалуюсь. Работа хорошая. Место себе тоже нашла хорошее. Зарплата стабильная. Хотя, если бы квартира была не своя, я бы на эту зарплату в столице не задержалась. А замуж? Да, ты меня точно проклял! Ууу! Дымок!
Но я опять отвлеклась.
- Не пойду, - говорю искренне. – Некуда идти.
Сказала не подумав. Смотрит на меня Дмитрий Алексеевич, взглядом пробежался по полоскам на колготках.
- Что? – натягиваю подол платья на коленки.
- Ничего. Пошли.
- А Балалайкин? – спрашиваю я, вспоминая об обещанной ему беседе.
- Ты его с собой взять хочешь?
И нет в голосе Дмитрия Алексеевича издёвки, усмешки… Как можно быть таким роботом?
Он застегнул куртку, взял со стола ключи. Дверь открыл и ждёт. Пришлось подчиниться. Из полицейского участка вышли на освещенную улицу. Он к стоянке, я за ним. Он меня не обидит. Мы с одной деревни. Его мой дед тАк обидит, если что…
А что, если что?
И тут сталкивается со мной таксист. Тот самый, который увёз мои пожитки.
- Вы!? – кричит мне в лицо.
- Я, я! У вас моя сумочка осталась.
- Девушка, вы меня простите. Я же уехал, а потом смотрю… Лежат ваши вещички. И нет бы мне их убрать, а я не убрал. Там дама такая приличная. Я и не подумал, что она стырит. А она стырила.
- По телефону её вычислим, - вмешался Дмитрий Алексеевич.
- Так я её на перекрестке подобрал. Рассчиталась наличкой. Девушка, много у вас там ценного было?
- Всё там было ценное! – Отвечаю и перечисляю. - Банковская карта, паспорт, телефон, ключи, визитка юриста, тушь в такой золотисто-жёлтенькой упаковке. Плохая тушь, но другой-то нету…
Опять слезы потекли. Щеки защипало на морозе. Смотрю на Дмитрия Алексеевича, а он на мои колготки смотрит. Что-то новое промелькнуло на его суровом лице. Словно черты лица разгладились, потеплели.
- Пошли, Паровозова, в машине согреешься. А ты, иди, заявление пиши. Даму с перекрестка искать будем.
Таксист молнией побежал в указанном направлении. А я залезла на заднее сидение. Машина – большой китаец синего цвета.
И тут я осознала одну неприглядную истину. За время учебы и работы я обросла знакомыми, но настоящих друзей, к которым можно завалиться ночью… Нет таких.
Если сейчас Дмитрий Алексеевич спросит про адрес, то мне и сказать нечего. И я опять заплакала. А он не спрашивает. Завел китайца и поехал.
- Куда ты меня везешь? – спрашиваю сквозь рыдания.
- Домой, Паровозова, домой везу...
А в следующей главе мы вновь встретимся с Балалайкиным, с библиотекаршей и даже с дамой с перекрестка… Дымка Людочку не обидит, но нервы она ему потреплет… А ещё узнаем о том, почему он назвал её рецидивисткой.