День тридцать первого декабря у команды «Волшебства» выдался, что называется, насыщенным. Не то слово. Он был похож на перегруженный под завязку холодильник перед праздником: еще одна баночка оливье – и все, треснет дверца. Они уже успели побывать в нескольких квартирах, где поздравили малышей и сейчас, когда за окном «Лады-семерки» Семена уже плотно лежал синий зимний вечер, ехали на последний, самый жирный заказ. Кикимора, Дед Мороз и Снегурочка – Семен, Вера и Таня Ивушкина.
Вера, уткнувшись лбом в холодное стекло, чувствовала, как грим кикиморы – огромный бородавчатый нос и зеленые тени – сползает с ее лица вместе с последними силами. Рядом на заднем сиденье Таня Ивушкина, она же Снегурочка в слегка помятом, но все еще блестящем кокошнике, методично жевала шоколадный батончик.
– Сем, ты уверен, что мы не застрянем в этом поселке? – спросила Вера, наблюдая, как заснеженные ели сменились высокими заборами с коваными ворота. «Озерный». Звучало пафосно.
– Не застрянем, – бодро отозвался Семен, он же Дед Мороз, но без бороды, которая валялась у него на коленях. – У меня полбака и навигатор работает. Хотя дом, куда мы едем… Ну, ты сама все увидишь. Там, говорят, золотые унитазы.
– Интересная у тебя иерархия ценностей, Семен. Унитазы!!! – фыркнула Таня. – А подарки в мешке проверил?
– Три куклы Барби в бальных платьях, конструктор «Замок принцессы» и какой-то навороченный планшет для рисования, – перечислила Вера. – Стандартный набор для юной особы из коттеджного поселка. Надеюсь, она хоть улыбнется.
«Лада» с глухим урчанием свернула на освещенную аллею и уперлась в огромные ворота одного из особняков. Семен что-то пробурчал в домофон. Ворота с тихим шипением разъехались.
– Ого, – выдохнула Таня. – Это не дом, это штаб-квартира какой-нибудь нефтяной компании.
Дом и правда был огромным! Каменный, с башенками, освещенный софитами. У парадного входа стояли два заснеженных куста, стриженных в форме каких-то мифических животных, возможно, грифонов. Снег тут был идеально чистым, будто расстелили белый ковер.
Компанию впустила девушка в строгом черном платье и белом фартуке – классический образ горничной из сериала.
– Проходите, пожалуйста. Мария еще готовится. Подождите в гостиной, – сказала она без улыбки, но вежливо.
Компания, поскрипывая снегом на подошвах (Семен нервно вытер ноги о коврик так старательно, будто хотел стереть рисунок), прошла в холл, а затем в просторную гостиную. Здесь было тепло и пахло елью, дорогими духами и чем-то вкусным, доносящимся из глубины дома. Вера почуяла запах имбирного печенья, и живот предательски заурчал.
– Принцесса, говоришь, готовится, – шепотом произнес Семен, оглядывая интерьер. – Я бы тут сам готовился лет десять, чтобы не опозориться. Смотри, какая люстра! Как думаешь, если она упадет, это считается стихийным бедствием?
– Перестань, – сказала Таня, поправляя косу. – Вера, чего приуныла? Последний заказ, потом шампанское, оливье и тихий ужас перед вопросами твоей мачехи про личную жизнь.
– Анфиса Петровна – это отдельный вид, – вздохнула Вера. – Я просто устала. Пойду картины посмотрю, развлекайтесь.
Она отошла от друзей, которые тут же начали спорить о том, реальные ли камни в камине. Гостиная была обставлена со вкусом, но с налетом «денег много, но душа просит пафоса». На стенах висели пейзажи – неброские, но явно дорогие. На полках стояли фарфоровые пастушки и слоники из какого-то темного дерева. И был там большой резной комод из ореха, а на нем – целая коллекция семейных фотографий в серебряных рамках.
Вера скользнула взглядом по снимкам. Вот мужчина лет тридцати – хозяин, Иван Павлович, судя по всему – с маленькой девочкой на плечах у моря. Вот эта же девочка, Маша, в бантах и с щенком. Вот пожилая женщина в фартуке, обнимающая ребенка – кухарка, наверное. И вот… свадебная фотография.
Вера замерла. Сначала просто из профессионального интереса – платье было что надо и явно от кутюр. Потом она взглянула на лицо невесты и… опешила.
На фотографии, под руку с тем самым Иваном Павловичем (моложе, без легкой усталости в глазах), стояла она. Ну, или девушка, как две капли воды похожая на Веру Смирнову. Такие же темные, чуть вьющиеся волосы, убранные в элегантную, но не вычурную прическу. Такая же форма бровей, тот же разрез глаз, смотрящих прямо в объектив со смесью счастья и легкой неуверенности. Даже родинка над левой бровью была на месте.
– Я… что ли? – прошептала Вера, наклонившись ближе.
Сзади послышалось хихиканье. Таня что-то говорила Семену, но Вера их не слышала. Рука сама потянулась к телефону в кармане лохмотьев кикиморы. Она щелкнула фото на камеру и быстро спрятала телефон. Фотка получилась с бликом, но видно все четко. Сердце колотилось где-то в горле.
– Что нашла, болотная жительница? – подошла Таня, взглянула на фото и тихонько привистнула. – Опа, а у хозяина вкус. Невеста – твой двойник. Или ты что-то скрывала о своем богатом прошлом?
– Я… – начала Вера, но тут с верхнего этажа донесся топот и звонкий, капризный голос.
– Не хочу эти банты! Хочу другие! Корона должна сиять сильнее!
На лестнице, как на сцене, появилась Мария. Девочка лет семи, в пышном розовом бальном платье, с диадемой в белокурых локонах. Лицо у нее было милое, кукольное, но выражение – как у полководца, недовольного видом своих войск. За ней семенила заплаканная горничная Ирина с коробкой бантов в руках.
– Вот и наши гости, Машенька! – слишком бодро сказала Ирина, пытаясь перевести стрелки.
Маша спустилась, важно ступая по ступенькам, и окинула троицу оценивающим взглядом. Ее глаза, ярко-голубые, прошлись по помятому мешку Деда Мороза, по слегка обвисшему кокошнику Снегурочки и остановились на Вере в зеленых лохмотьях и с огромным носом.
– Это кто? – холодно спросила она, указывая пальцем на Веру.
– Это… Кикимора, – выдавил из себя Семен, поправляя бороду. – Волшебная! Из сказки!
– Она страшная, – констатировала Маша. – И от нее воняет… машиной. Дедушка Мороз, а почему у тебя борода странная? И красный нос не настоящий, он пластиковый, я видела такие в магазине.
Семен замер с открытым ртом. Таня попыталась вступить.
– Ну, Машенька, давай мы тебе стишок расскажем! И песенку споем!
– Ваши стихи мне не нравятся. Они противные. А песенку я слышала в прошлом году, у вас одна и та же? – деловито поинтересовалась девочка, садясь на бархатный пуф. – Показывайте подарки.
Подарки ей тоже не понравились. Барби была «не той коллекции», замок – «для малышей», а планшет для рисования – «отстой». Вера, все еще находясь под впечатлением от фотографии, наблюдала за этим спектаклем, и внутри у нее все закипало. От усталости, от голода, от абсурда ситуации. Ее лицо, скрытое под слоем грима, начало дергаться.
– …и вообще, – говорила Маша, развалившись на пуфе, – Новый год – это скучно. Жду подарков от папы. А вы просто клоуны.
Семен и Таня переглянулись, словно прося друг у друга помощи. И тут Вера не выдержала. Она сделала шаг вперед, ее лохмотья зашуршали.
– Знаешь что, принцесса, – сказала она низким, хриплым голосом, который сама же и придумала для Кикиморы. – Еще одно такое слово… и я тебя заберу с собой.
Маша подняла на нее глаза, в которых мелькнул не страх, а интерес.
– Куда?
– На болото, – прошипела Вера, наклоняясь, так что ее огромный нос оказался в сантиметрах от личика девочки. – Будешь жить в избушке на курьих ножках. Лягушек есть. Вместо диадемы – тина в волосах. И никаких айпадов. Только комары и чавкающая грязь под ногами. Превращу тебя в маленькую, вредную кикимору. Навсегда.
Она сказала это с такой искренней, накопленной за день усталостью и раздражением, что это прозвучало на сто процентов убедительно. Машино личико исказилось. Она замерла на секунду, а потом издала пронзительный, нечеловеческий визг, вскочила и бросилась бежать вглубь дома, вопя: «Папа!!! Па-а-апа!»
– Ну ты даешь, – восхищенно прошептал Семен.
Но восхищение длилось недолго. Из-за угла, откуда-то из коридора, раздались быстрые, твердые шаги и в гостиную вошел Иван Павлович Григорьев. Это был мужчина со свадебной фотографии, но вживую. Высокий, в дорогой, но простой темной водолазке, со следами усталости вокруг глаз. Он выглядел как человек, которого оторвали от важного звонка или отчета, а у него на шее, рыдая, повисла Маша.
– Папа! Она… она страшная тетка сказала, что утащит меня на болото и сожрет!
Иван Павлович обнял дочь, но его взгляд был прикован к троим «сказочным» персонажам. Он медленно, очень медленно прошелся этим взглядом по Семену, по Тане и, наконец, остановился на Вере. Его глаза сузились. Гнев, холодный и деловой, уже клубился в них.
– Что вы себе позволяете? – спросил он тихо, но так, что каждое слово било, как молоток. – Вы пугаете моего ребенка? В моем доме?
– Иван Павлович, это недоразумение… – начал было Семен, поправляя шапку.
– Молчать, – отрезал Григорьев. Он мягко отцепил Машу и передал ее подбежавшей Ирине. – Вы все. Вон отсюда. Сию же минуту. Завтра же утром я позвоню в вашу контору, как она там… «Волшебство». Я с вами еще разберусь.
Вера, все еще глядя на этого человека – на мужа своей двойницы, – почувствовала, как внутри все переворачивается. Усталость, обида, шок от фотографии – все это слилось в один ком. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, посмотрела ему прямо в глаза, сквозь ужасный грим, и сказала четко, сквозь зубы, так, что, кажется, ее услышали даже грифоны у входа:
– Это я с Вами разберусь, Иван Павлович.
Он не успел даже моргнуть, как в дверях гостиной появились двое крепких парней в черном – сотрудники службы безопасности, которые, видимо, дежурили за дверью. Их лица не выражали ничего, кроме готовности выполнить приказ.
– Проводите, – кивнул Григорьев, не отрывая взгляда от Веры.
Их не то чтобы грубо, но очень твердо взяли под руки и пошли выводить. Мешок с подарками так и остался стоять у комода. Вера на прощание успела бросить на фото с комода последний взгляд. «Кто ты?» – пронеслось у нее в голове.
На улице, у подножия лестницы, ведущей к сияющему особняку, «Лада» Семена показалась такой маленькой и жалкой. Мороз щипал щеки, покрытые гримом. Они молча сели в машину.
– Ну… – сказал Семен, заводя мотор. – Это был апофеоз. Апофеоз карьеры. Нас теперь уволят?
– Не знаю, – тихо ответила Вера, глядя в темное окно, где отражалось ее лицо в уродливом носу кикиморы, а за ним угасали огни дома, где жила ее точная копия. – Но кое-что я теперь должна выяснить.
Таня посмотрела на Веру, потом на дом, и ее лицо озарила медленная, понимающая улыбка.
– Вот это поворот, Смирнова. Вот это настоящая новогодняя магия. Интрига. Прямо как в сериале. Держи в курсе, ладно?
Машина тронулась, оставляя за собой следы на идеально чистом снегу «Озерного». А в кармане Веры, под зелеными лохмотьями, лежал телефон. И в нем была фотография, которая только что перевернула все с ног на голову.
*****
«Лада» Семена, с горем пополам отогревшая салон, наконец выкатилась из поселка «Озерный» и потащилась обратно в город, к привычным панельным девятиэтажкам. В салоне царило гробовое молчание, прерываемое только хрипом мотора и тихим всхлипыванием Семена за рулем.
– Меня уволят, – бормотал он. – Меня точно уволят. А у меня кот на диетическом корме! Он привереда!
– Тебя не уволят, – устало сказала Вера, глядя, как за окном мелькают гирлянды на балконах. – Уволят меня. Я – Кикимора, напугавшая наследницу состояния. Я – главный кадр в этой истории.
–Зато какой кадр! – оживилась Таня, доедая последний шоколадный батончик из своего запаса. – «Это я с Вами разберусь». Да ты, Вера, крепкий орешек! Посмотрела бы ты на себя со стороны: зеленые лохмотья, нос-картошкой, а форсу как у генеральши! – засмеялась Татьяна.
Вера хмыкнула, но внутри все еще клокотало от обиды, от несправедливости и от этого щемящего, странного чувства, вызванного фотографией. Кто эта девушка, как две капли похожая на нее?
Семен подъехал к их с Таней пятиэтажке – «хрущевке», построенной лет шестьдесят назад, но еще бодрой, украшенной гирляндами и снежинками из бумаги в окнах первого этажа.
– Девочки, с наступающим, – грустно сказал он. – Если что… я вас не знаю.
– Иди уже, – засмеялась Таня, хлопая его по плечу. – И не парься. Скажем, что у Маши галлюцинации от переизбытка подарков.
До Нового года, если верить часам на телефоне, оставалось всего ничего – минут тридцать. Подруги, все еще в своих потрепанных костюмах (Таня лишь сняла кокошник, а Вера стянула ненавистный нос), зашли сначала в квартиру Веры. Надо же поздравить родных.
Дверь открылась – и на них обрушился стеной звук, запах и атмосфера настоящего, неконтролируемого праздника. Квартира была битком набита людьми.
–…а я тебе говорю, Вась, картошку в этом году фитофтора одолела! Сплошняком! – орал на всю кухню бородатый дядя в тельняшке.
– А у нас корова Зорька отелилась! Представляешь, прям в День святого Николая! – вторила ему полная женщина с радостным воплем.
Это были«деревенские» – родственники Анфисы Петровны, мачехи Веры. Они приезжали каждый год, и каждый год праздник из тихого семейного застолья превращался в нечто среднее между сельским сходом и ярмаркой тщеславия. К ним присоединились городские подруги Анфисы с мужьями. Воздух был густым от запаха салата «Оливье», селедки под шубой, маринованных грибов и самогона, который дядя Вася, судя по всему, привез в пластиковой канистре как диковинку.
Игорь Иванович, отец Веры, сидел во главе стола, раскрасневшийся, как вареный рак. Он что-то пытался сказать своему соседу, но тот, хлопая его по плечу, перекриквал его мощным басом. Анфиса Петровна, в новом блестящем платье, с громким смехом разливала по рюмкам что-то красное. Даже Диана, шестнадцатилетняя сестра Веры, была тут – закатив глаза, она что-то быстро печатала в телефоне, отгородившись от всего этого безумия наушниками.
Никто не заметил, как в прихожей возникли Вера и Таня. Они простояли так с минуту, словно незваные призраки в костюмах. Вера смотрела на отца. Поговорить? Спросить о фотографии? Сейчас? Да он ее просто не услышит.
– В общем, я поздравляю, – тихо сказала она, больше самой себе.
Таня дернула ее за рукав.
– Вер, пошли ко мне? – прошептала она. – Мать в рейсе, дома никого. Тишина, покой и холодильник, который не осквернен селедкой.
Это было лучшим предложением за весь вечер.
Девушки поднялись на два этажа выше. Ключ скрипнул в замке, и они вошли в маленькую, уютную и тихую квартиру Таниной мамы, Ольги Борисовны. На столе стояла маленькая искусственная елка, украшенная игрушками из детства.
– Ура! – выдохнула Таня, скидывая сапоги и бросая костюм Снегурочки на стул. – Спасение! Мы дома! Быстрее, у нас в запасе… десять минут до боя курантов!
Действовали подруги слаженно, как спецназ. Вера рванула на кухню, Таня – в зал включить телевизор. Из холодильника были извлечены остатки вчерашней жареной курицы, салат оливье, бутерброды с красной икрой из баночки «по случаю» и, конечно, бутылка шампанского «Советское», которую Ольга Борисовна всегда покупала про запас.
– Тарелки, вилки, салфетки! – командовала Таня, расстилая на диване плед.
– Открывашка! – отвечала Вера, выбегая из кухни.
Они уселись перед телевизором как раз в тот момент, когда на экране появился президент. Подруги переглянулись, Вера с силой выстрелила пробкой в потолок (Танина мама потом еще неделю искала, куда же та подевалась), и пенистые струи брызнули в приготовленные бокалы.
–С Новым годом! – крикнули они хором, чокнувшись, и тут же… принялись уплетать еду. Изящно, неторопливо? Как бы не так. Они ели, как волки, загнанные в угол после долгой погони. Целый день на ногах, на морозе, на конфетах и печеньках из подарочных наборов – их организмы требовали калорийной, нормальной пищи.
– О, Боже, какая курочка… – простонала Таня, зажмурившись. – Я, кажется, никогда не ела ничего вкуснее.
– А оливье? – с набитым ртом спросила Вера. – Оно же… идеальное. Картошечка мелкая, горошек нежнейший…
За окном грянули салюты, рассыпаясь разноцветными искрами над темными крышами. Телевизор гремел на полную громкость, но девушки лишь на секунду отвлеклись, чтобы крикнуть «Ура!» в сторону окна, и снова погрузились в тарелки.
Первой пришла в себя Таня. Она отпила шампанского, облизнула пальцы и, прищурившись, посмотрела на Веру.
– Ладно. Живот начинает наполняться, мозги – просыпаться. Вер, а что это было? – спросила она уже серьезно. – Я имею в виду тебя на фотографии в доме этого толстосума. Или не тебя, а твою копию.
Вера вздохнула, отодвинула тарелку.
– А я откуда знаю? – честно сказала она. – Вот думала с отцом поговорить, может, у нас родственники какие-то есть… дальние. Бабушки, тети, двоюродные сестры. Может, кто-то очень на меня похож.
Таня причмокнула, обдумывая. Она любила детективы и всякие таинственные истории.
– Да это не дальние, – с важным видом заявила она, облизывая вилку. – А самые что ни на есть близкие. Может, даже сестра твоя… близнец.
Обе девушки замерли, уставившись друг на друга. В комнате было слышно только тиканье настенных часов и далекие хлопки петард. Эта мысль, высказанная вслух, повисла в воздухе, плотная и невероятная.
Первой очнулась Таня, разгоняясь, как поезд.
– Ну а что? Мама твоя при родах умерла? Да.
– Да… – тихо подтвердила Вера.
– А может, она двоих родила, а одного ребенка… ну, не то чтобы украли, но… – Таня понизила голос до конспиративного шепота, – а что? Я о таких случаях слышала! В каких-то жутких сериалах. Да и как узнают об этом, если единственный свидетель – твоя мама – умерла? Отец твой, наверное, тогда вообще в шоке был, его могли и обмануть!
– Ой, Таня, какие страсти ты рассказываешь! – схватилась за сердце Вера, отодвигаясь. – Это же преступление! По-моему, ты слишком много смотришь криминальных хроник.
– Ты погоди, Вер, может, и не так все было! – не сдавалась подруга. – Может, твой отец сам… Ну, там, решил, что не справится с двумя… Время было трудное… И одну отдал в хорошую семью, богатую. А потом совесть замучила, и он молчал.
– Да ну тебя! – рассердилась Вера уже по-настоящему. – Мой отец никогда бы так не поступил! Никогда! Он… Он на двух работах крутился, чтобы меня одну поднять. Какое там «отдать»!
Таня увидела,что зашла слишком далеко, и подняла руки в жесте примирения.
– Ну, ладно, ладно! Ты не злись. Может, и правда просто дальняя родственница, – пожала она плечами. – Случайное сходство. Но ты с отцом завтра обязательно поговори. Только, смотри, не перед мачехой. У нее язык без костей, всему дому разнесет.
Вера кивнула,настроение снова пошло на спад.
– Как только проспится после праздника, сразу же поговорю. Но знаешь, как это будет… – она тяжело вздохнула. – Я знаю родню Анфисы. До утра гулять будут, а потом еще пару дней их выпроваживать. Слово нормальное не удастся сказать.
– Ничего! – бодро сказала Таня, наливая еще шампанского. – Мы тоже пока заняты. До Рождества на поздравлениях работаем. У тебя есть время все обдумать. А там – решительным маршем к папе на допрос с пристрастием!
Девушки еще посидели, доели курицу и салат. И все это время Таня, подпитываемая шампанским и азартом расследования, сыпала историями: про детей, которых в роддомах по ошибке меняли, про разлученных войной близнецов, находивших друг друга в старости, про какие-то ток-шоу, где все это выяснялось при всем честном народе.
–…и представь, – говорила она, размахивая руками, – они встречаются, а у них одинаковые родинки! И любимый цвет – сиреневый! И женаты на полных тезках!
Вера слушала ,вначале скептически хмурясь, потом уже просто устало улыбаясь. Когда часы показали четверть третьего ночи, она не выдержала.
– Все, капитан очевидность, – заявила она, вставая и потягиваясь. – Твои страшилки на сегодня исчерпаны. Мой мозг отказывается это переваривать вместе с оливье. Я спать. И тебе советую.
– Спокойной ночи, потенциальная наследница состояния Григорьевых! – крикнула ей вдогонку Таня.
– Да иди ты! – засмеялась Вера уже из прихожей.
Спускаясь на свой этаж, она прислушалась. За дверью ее квартиры все еще гремели голоса, смех и звон посуды. Вера повернула ключ в замке, прошла через коридор и тут же закрыла за собой дверь своей комнаты – своего маленького, единственно безопасного королевства. Раздеваясь, она снова достала телефон. На экране, с бликом от вспышки, смотрела на нее счастливая девушка в белом платье.
– Кто ты? – еще раз прошептала Вера, прежде чем погрузиться в беспокойный, полный странных образов сон, где смешались зеленые лохмотья кикиморы, розовое платье вредной Маши и серебряная рамка на комоде в доме, где жила ее тайна.
*****
Утро первого января встретило Веру не бодрым солнцем и не запахом мандаринов, а стойким ощущением, что кто-то в ее черепе тихо, но методично долбит стену. И это еще цветочки. Главный молотобоец ждал ее внизу, у подъезда.
Семен стоял рядом со своей «Ладой», уже облаченный в полный костюм Деда Мороза, но без шапки. Лицо у него было такое, будто ему только что сообщили, что все подарки в его мешке – бракованные. Увидев Веру, которая, зевая, вылезла из подъезда в своем зеленом кикиморьем балахоне (стирать его было некогда, лишь проветрила), он не выдержал.
– А, вот и наша звезда! – выпалил он, погрозив ей пальцем, который больше смахивал на угрозу ткнуться в бочок. – Идите-идите сюда, подружки! Сейчас я вам радостную новость сообщу.
Таня, выскочившая следом в сверкающем, но уже чуть полинявшем от снега наряде Снегурочки, попыталась разрядить обстановку.
– Привет, Сеня! – помахала она рукой, слишком бодро. – Что случилось? Зарплату прибавили или премию годовую? Мы тут вчера теории заговора строили, может, и правда у Веры богатые родственники объявились, нам по пирожному с каждого заказа?
– Ага, прибавили! – фыркнул Семен, откинув бороду через плечо, как шарф. – Был я сегодня с утра в офисе. Подарки забирал. Так вот, Инна Леонидовна сидит за своим столом, и от нее исходит такое сияние, будто она не директор, а ядреный новогодний фейерверк, который вот-вот рванет. Зла, как тысяча чертей!
– Ой, – только и смогла выдохнуть Таня.
– Да-да! Утром, в восемь, как по расписанию злого рока, к ней приезжал наш вчерашний… Григорьев, Иван Павлович. И устроил такое представление… В общем, итог: нас лишили и новогодней премии, и всех праздничных доплат. Еще и выговор влепили строжайший. За то, что наша милая, добрая, – он язвительно поклонился Вере, – Кикимора напугала дочь «очень важного человека и потенциального корпоративного клиента». Поздравляю, подружки. Встречаем новый год с чистого, голого оклада.
С этими словами он швырнул на заднее сиденье свой мешок, сел за руль и захлопнул дверцу с таким видом, будто это была броня танка, а не дверь старой «семерки».
Таня ахнула и тут же разразилась тирадой.
– Да как он смеет! Эта маленькая… пигалица сама напросилась! Она бы и настоящего Деда Мороза довела до нервного срыва! И что мы такого сделали? Испугали? Так она сама с первого слова всех пугала! А он, этот Григорьев, что, сам ангел? Приехал, нажаловался, как маленький! Богач, а ведет себя, как…
Вера молчала. Она стояла, низко опустив голову, так что длинные зеленые пряди парика почти полностью скрывали ее лицо. Вся бравада и возмущение, которые кипели в ней вчера, испарились, оставив после себя тяжелый, неприятный осадок. Она-то понимала, к чему привела ее несдержанность. Семену деньги нужны были на кота-привереду, Тане – на сапоги и машину из ремонта требовалось забрать, ей самой… Ей самой деньги были нужны позарез. Мечтала купить новый ноутбук для курсов дизайна. И вот теперь – шанс на месяц отложен в долгий ящик. Из-за ее вспышки.
– Ладно, ладно, ругаться бесполезно, – неожиданно нарушил гнетущее молчание Семен, высунувшись из окна. Его гнев, кажется, немного подостыл, сменившись обычной для него практичной депрессией. – Выход есть. Инна Леонидовна сказала, что если нам удастся… гм… «замять скандал на корню». То есть извиниться перед Григорьевым лично, попросить прощения и уговорить его перезвонить в офис с какой-нибудь примирительной речью, вроде «девочки молодцы, я погорячился», то она наши грехи простит. Премию, правда, вряд ли вернет, но хотя бы с доплатой «за новогодние» можно будет поторговаться.
Таня сразу же всполошилась, хлопнув в ладоши.
– Ой, Верочка, съезди, а? – затараторила она, обнимая подругу за плечи. – Ты же у нас мастер уговаривать людей! Помнишь, как ты заказчика, который хотел живого медведя на детский праздник, уговорила на аниматора в костюме? И все прошло отлично! Он обязательно нас простит, как только тебя увидит… – Таня многозначительно подмигнула, понизив голос.
– Ну, ты понимаешь. Увидит и… задумается. Про фотографию. Может вы вообще родственники.
Мысль о том, что ее сходство с таинственной невестой может быть не проблемой, а козырем, слегка оживила Веру. По крайней мере, это давало хоть какую-то точку опоры.
– После обеда поедем, – тихо сказала она. – Попробуем.
День выдался долгим и нервным. Они поздравляли детей в обычных квартирах, где их встречали с радостью, смехом и благодарностью. Но тень вчерашнего провала витала над ними, как призрак. Семен был немногословен, Таня – слишком болтлива, а Вера – задумчива.
После обеда вся компания, снова набившись в «Ладу», заехала в коттеджный поселок «Озерный». У ворот особняка их встретила уже знакомая горничная Ирина. На этот раз на ее лице читалась не строгость, а легкая усталость.
– Хозяина нет, – сообщила она, еще до того, как они спросили. – Уехал с Машей. В Санкт-Петербург, к своим родителям, на каникулы дочку повез. Вернется послезавтра, к вечеру.
Делать нечего, пришлось разворачиваться и ехать обратно, в город, под хмурое зимнее небо, из которого снова начинал сеять мелкий снежок. Но отступать они не собирались. Решили вернуться послезавтра. Вере и самой деньги теперь были нужны позарез, как глоток воздуха. И пока Григорьев отсутствовал, у нее созрел другой план.
Вернувшись домой вечером, Вера застала в квартире непривычную, почти зловещую тишину. От вчерашнего пиршества остались лишь следы: прибранный, но еще пахнущий грибами и селедкой стол, пустые бутылки у балкона и всепроникающее ощущение опустошения. И в центре этой тихой послепраздничной пустоты, на кухне, при свете лампочки, сидел ее отец.
Игорь Иванович сидел, обхватив голову руками, и медленно, будто в такт несуществующей похмельной симфонии, раскачивался из стороны в сторону. Анфиса Петровна, Диана и весь табун деревенских родственников, как выяснилось, укатили в деревню «догуливать», а Игоря Ивановича, который не поддавался попыткам разбудить, оставили дома в качестве живого памятника вчерашнему веселью.
«Самый подходящий момент», – подумала Вера, наливая отцу стакан минералки с растворенной в ней таблеткой. Он выпил залпом, крякнул и посмотрел на дочь мутными, страдающими глазами.
– Ты чего, Верунь, не в костюме? Уже все?
– Все, пап. Как ты?
– Жив, – простонал он. – Только еле-еле. Звонила Анфиса. Говорит, там у них гулянка продолжается, звали к себе. Я, уж лучше дома посижу. Может завтра поеду…
Вера присела напротив, осторожно, как сапер, приближаясь к мине.
– Пап, а вот мама… когда меня родила… больше никого не было?
Игорь Иванович заморгал,пытаясь собрать мысли в кучу. Похмелье явно не способствовало ясности ума.
– Ты о чем, Верунь? Оставь меня в покое, голова трещит, будто там не мозги, а грецкие орехи. Никого там не было. Вернее… как не было? Бабушка была – моя мать. Она и из роддома тебя домой привезла, после… после того как Люды не стало.
Он снова схватился за голову, но Вера уже насторожилась, всем существом. Цеплялась за каждое слово.
– А ты? Ты где был?
– Я? На вахте был, на Севере. Не успел вернуться ко дню родов, работа была авральная… А когда узнал, что случилось… – голос отца дрогнул, он отпил воды. – Тут же отпустил меня бригадир, билет выбил. Приехал я уже в день похорон. Все видела и организовала мама – Тамара. Бабушка твоя.
Сердце Веры застучало чаще. Клубок начинал распутываться с другого конца! Значит, бабушка может что-то знать? Бабушка Веры, Тамара Тимофеевна, жила в пятидесяти километрах от города, в поселке с уютным названием Родниковый. Женщина она была крепкая, умная и… немного суровая. Разговаривать с ней по телефону на такие темы – все равно что пытаться сделать операцию по видеосвязи. Нет, только лично.
Вера не могла и не хотела тянуть. Но прямо сейчас сорваться и поехать было нельзя. Завтра снова полный день «на поздравлениях» до вечера. Оставалось только ждать и строить планы. Решила поехать к бабушке завтра же после работы на машине отца, ключи от которой ему все равно пару дней не понадобятся – пока не придет в себя. А пока… Пока нужно было пережить завтрашний рабочий день и подготовиться к новой встрече с Григорьевым. Послезавтра.
Она посмотрела на отца, который снова уткнулся лицом в ладони.
–Спасибо, пап, – тихо сказала она. – Ложись лучше.
–Ага, – простонал он в ответ. – Ты, Верка… не сердись на нас за вчерашнее. Гуляют люди.
–Я не сержусь, – честно ответила Вера. У нее теперь были другие, куда более важные поводы для волнения.
Она вышла из кухни, оставив отца доживать свой похмельный рассвет. В комнате Вера снова достала телефон. Фотография девушки в свадебном платье казалась теперь еще более загадочной. «Бабушка знает, – думала Вера, глядя в темное окно, где отражалось ее собственное лицо. – Она обязательно что-то знает». И это «что-то» ждало ее в пятидесяти километрах отсюда, в тихом поселке Родниковый, а пока – в двух днях напряженного ожидания и одной решающей встречи с Иваном Павловичем Григорьевым.
*****
Следующий день тянулся мучительно долго. Олени из льда, хромые снеговики и даже капризные принцессы из обычных квартир — все слилось для Веры в одно сплошное, нервное ожидание. Она ловила себя на мысли, что произносит новогодние стишки на автомате, а улыбка на ее лице под гримом кикиморы похожа на застывшую гримасу. Ее мысли были за пятьдесят километров отсюда, в поселке с тихим названием, где жила женщина, которая, возможно, знала всё.
Едва пробило пять вечера и последний заказ был выполнен, Вера сорвалась с места.
– Тань, Сеня, вы уж без меня! – крикнула она, уже срывая с себя зеленый парик. – У меня срочное!
– К Григорьеву? – оживился Семен.
– Нет. К более важному человеку, – бросила Вера и помчалась к автобусной остановке, но потом резко развернулась. Автобусы ходили редко, а время текло, как смола. Она рванула домой.
В квартире царила послепраздничная благодать. Отец, отходящий от позавчерашних подвигов, мирно похрапывал на диване перед телевизором, где показывали какой-то концерт. На тумбочке у входа, рядом с ключами от квартиры, лежали и автомобильные ключи — старенькой, но надежной «Тойоты» Игоря Ивановича. Вера, затаив дыхание, взяла их. Мысленно попросив у папы прощения, она на цыпочках выскользнула из квартиры.
Дорога в Родниковый зимним вечером была похожа на путешествие в другую реальность. Городской шум, гирлянды и суета остались позади. Вместо них — темная лента асфальта, обрамленная призрачными в свете фар сугробами и черными силуэтами спящих полей. Небо на западе тлело последним алым угольком заката, а на востоке уже зажигались робкие, неяркие звезды. Вера вела машину осторожно, сердце ее стучало не только от непривычки водить отцовский автомобиль, но и от предчувствия.
Родниковый встретил ее темнотой, тишиной и запахом дыма, висевшим над крышами домов. Бабушкин дом, деревянный, с резными наличниками и огромным сугробом у крыльца, светился в конце улицы уютным желтым огоньком.
Дверь открылась еще до того, как Вера успела постучать.
– Верка?! Господи, да это ж ты! – на пороге стояла Тамара Тимофеевна, в теплом домашнем халате и вязаных носках. Ее лицо, изрезанное морщинами, но удивительно доброе и живое, озарилось такой радостью, что у Веры на мгновение сжалось сердце от стыда. Она приехала не просто так, не «в гости к бабушке».
– Бабуль, привет! – Вера обняла ее, уткнувшись носом в пуховую шаль на плечах бабушки..
– Да заходи, заходи, замерзла вся! На машине? Отцовской? Осторожно ты, голубушка!
– Все хорошо, бабушка, не волнуйся.
Дом был маленьким, уютным и до боли знакомым. Здесь время текло по-другому — медленнее, под тиканье старых часов с кукушкой и потрескивание дров в печке. На столе уже через десять минут стоял самовар, тарелка с домашним вареньем, свежий хлеб и горка блинов, оставшихся, видимо, с завтрака.
– Ешь, ешь, с дороги-то! – суетилась Тамара Тимофеевна, усаживая Веру и с любовью глядя на нее. – Как же я рада! Вот нежданно-негаданно! Работаешь, поди, без передыху? Худая вся… Ну-ка, наливай чаю, грейся.
Они ужинали, болтая о пустяках. Бабушка рассказывала про соседского кота, который устроил драму у нее в огороде, про то, как собирается весной новые яблони сажать. Вера отвечала, кивала, но внутри все сжималось в тугой узел. Нужно было начинать. И когда чай был допит, а на столе остались лишь крошки, Вера набрала воздуха.
– Бабуль… Мы тут с ребятами как всегда работали на праздниках. И вот в одном доме, в очень богатом таком… я увидела странную фотографию. Свадебную.
Бабушка отодвинула чашку, ее брови удивленно поползли вверх.
– И что? – спросила она, растерянно. – Это, Вер, потому что тебе самой замуж пора! Вот и видятся тебе всякие странности, – она тихонько засмеялась и потянулась, чтобы погладить внучку по голове, как в детстве.
Но Вера не отступала.Она решила зайти с другой стороны, прямо в лоб, как учил ее настырный характер.
– Бабуль, а вот мама… когда меня родила… там больше никто не родился? У мамы.
Она подняла глаза и увидела, как все доброе и мягкое сползло с лица Тамары Тимофеевны, словно маска. Вместо него появилось что-то древнее, испуганное и бесконечно усталое. Цвет из щек будто вымыло.
–Ты… почему спрашиваешь? – выдавила из себя бабушка, и ее голос стал тихим и хриплым.
Вера вздохнула. Дальше отступать было некуда. Она молча достала телефон, нашла фотографию и положила гаджет на старую, потертую скатерть.
– Вот. Я ее… незаметно перефотографировала. Это невеста хозяина дома, где мы поздравляли девочку, его дочь. Посмотри.
Тамара Тимофеевна медленно, с неохотой, словно боялась обжечься, взяла телефон. Она поднесла его к глазам, щурясь. И в тот момент, когда ее взгляд сфокусировался на изображении, случилось то, чего Вера никак не ожидала. Бабушка ахнула, коротко и резко, и отбросила телефон, будто в ее руках и правда были раскаленные угли. Пластик скользнул по скатерти и упал на пол с глухим стуком. А потом…Тамара Тимофеевна закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись. Из-под ладоней вырвался тихий, горький стон, а затем – рыдания. Негромкие, отчаянные, старческие.
– Ой, горе мне, горе! – всхлипывала она. – Открылась правда-то… Я знала… Знала, что рано или поздно откроется. Не спрячешь…
Вера замерла, онемев. Она подняла телефон, все еще глядя на бабушку, которая плакала, как маленькая, беспомощная девочка. В комнате было тихо, только часы тикали да дрова потрескивали. Казалось, сам воздух сгустился от тяжести этих слез.
– Бабушка, – тихо сказала Вера. – Что открылось?
Тамара Тимофеевна вытерла лицо краем халата,сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов. Когда она заговорила, голос ее был надтреснутым, но твердым, как будто она наконец-то сбросила ношу, которую тащила десятки лет.
– Мать твоя… Людочка… – начала она, глядя в пустоту поверх Веры. – Родила близнецов. Две девчушки. А сама… сердце не выдержало. Ее не стало.
Каждое слово падало,как камень, в тишину комнаты.
– Одна из вас… ты… была крепенькой. А вторая… – бабушка снова всхлипнула. – Очень слабенькой. Совсем синюшная. Врачи говорили… Говорили, что не жилец. А если и выживет, то… инвалидом на всю жизнь останется. Сердце больное, легкие не раскрылись…
Она замолчала, собираясь с духом.
– Я думала… Думала, как же мы, Игорь-то мой на вахте, я одна, с двумя новорожденными, да еще одна – совсем хворая… Денег нет, сил нет, одни похороны впереди… И я… – голос ее сорвался. – Я приняла решение. Оставила я сестру твою там… Она ведь в реанимации осталась, под аппаратами, а тебя выписали. Мы с тобой и поехали домой. Сиротка моя…
Вера сидела, не дыша. В ушах звенело.
– Игорь приехал на похороны Людмилы, а потом сразу же назад, на вахту — денег-то надо было зарабатывать, долги за лечение отдавать. А я с тобой осталась. А потом… потом позвонили из больницы. Знакомая у меня там работала. Она сказала, что… что отец должен подписать отказ от ребенка. Официально. Иначе не пристроить…а есть люди… обеспеченные люди, готовые удочерить девочку. Они, мол, лечить будут, деньги вкладывать, а вы что? Нищета! А Игорь-то где? На Севере… И я… – слезы снова потекли по морщинистым щекам. – Я подписала. От его имени. Знакомая помогла бумаги оформить… И все. Больше я ничего не знала. Слышала, будто девочку действительно забрала какая-то обеспеченная семья, бездетная… А потом и знакомая та уволилась, связи потерялись. Я думала… Думала, может, и к лучшему. Может, там, в хорошей семье, ее выходили, вылечили… А нам бы с двумя не справиться. Не справиться…
Она умолкла, и в тишине было слышно, как завывает ветер в печной трубе.
Вера смотрела на бабушку так, будто видела ее впервые в жизни. Не как на родную, любимую бабулю, пекущую блины, а как на незнакомку, которая только что перевернула весь ее мир. В голове гудело. Сестра. У нее есть сестра. Близнец. Та самая девушка на фотографии. Та, которая вышла замуж за Григорьева.
– Как это… – голос Веры был чужим, тихим и хриплым. – Как это «оставила»? Мою сестру?
Она не могла подобрать других слов. Слова висели в воздухе между ними, острые и беспощадные, как ножи. И Вера видела, как от них съеживается, становится еще меньше и старее ее когда-то непоколебимая бабушка, Тамара Тимофеевна, которая на протяжении двадцати двух лет хранила страшную, невыносимую тайну. Теперь Вере все стало понятно. Каждый пиксель на фотографии обрел жуткий, невероятный смысл.
*****
«Неужели моя сестра — жена этого противного Григорьева?» — думала Вера, глядя, как бабушка, всхлипывая, вытирает фартуком бесконечные слезы.
– Ребенок был очень болен, Верушка, что мы могли сделать? – причитала Тамара Тимофеевна, снова и снова. – Игорь все время по вахтам, я к тому времени осталась без работы, операцию на желудке перенесла, еле на ногах держалась… Мы бы ее не вытянули… Я думала, может, в хорошей семье, с деньгами…
Но Вера уже почти не слушала эти оправдания, нанизанные на нитку отчаяния и страха давно минувших дней. Ее мысли мчались вперед, как машина по ночной трассе. Завтра. Завтра же она поедет к Григорьевым. Увидит ее. Свое отражение, жившее другой жизнью.
– Бабушка, – тихо, но очень четко перебила она поток бабушкиных слов. – Она ведь жива, ты же это поняла?
Тамара Тимофеевна замерла, будто ее хватили обухом. Мокрое от слез лицо исказилось от недоумения.
– В каком смысле? – еле выдавила она, глядя на внучку испуганными глазами.
– В самом прямом! Моя сестра жива и здорова! – Вера снова взяла телефон, уже поднятый с пола, и ткнула пальцем в экран. – Позавчера мы поздравляли с Новым годом девочку семилетнюю в одном доме. И вот… я увидела это фото. Свадебное. На нем она. И он. Хозяин дома.
Тамара Тимофеевна схватилась за сердце, начало охать: «Ой, матушки, ой, Господи…», но ее взгляд, острый, крестьянский, привыкший замечать несостыковки, вдруг зацепился за что-то. Она прищурилась, потянула телефон ближе.
– Погоди, Верушка. А как может быть-то такое? – медленно проговорила она. – У этих богачей девочке семь лет, говоришь? А вам-то с сестрой… только по двадцать два сейчас. Не может быть у нее такой взрослой дочери. Никак. По времени не сходится.
Вера открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Бабушка, как всегда, права. Логика била, как молотком. В пятнадцать лет ее сестра не могла стать матерью! Теоретически, конечно могла, но такое маловероятно, даже для самой захватывающей телевизионной драмы.
– Ну… – замялась Вера. – Может, для Григорьева брак с моей сестрой – второй брак? А мама Маши… Не знаю, бабушка. Я сама ничего не понимаю. Но завтра поеду и во всем разберусь!
Решение было принято. Нервы звенели, как натянутые струны, но ночевать в городе не хотелось. Да и бросать бабушку одну в таком состоянии было бы жестоко. Вера решила остаться.
Тамара Тимофеевна, хоть и была потрясена до глубины души, не перестала быть хозяйкой. Она, покачивая головой и бормоча что-то под нос про «чудеса да дела», истопила маленькую баньку во дворе – «чтобы с дороги да с думы паром выгнать». А потом застелила внучке мягкую перину на старой деревянной кровати, которую Вера помнила с детства.
Весь вечер бабушка вздыхала, охала и крестилась.
– Надо же… Выжила. Господи милосердный! Ах, ты Боже мой… – присаживаясь на краешек кровати, она снова брала телефон и вглядывалась в фото. – Верушка, а как это так получилось, что хозяин дома на фото молодой совсем, а сестра твоя… ну, как будто бы и есть твоих годов? Они же вместе сфотканы.
– Да он и сейчас молодо выглядит, бабушка. Ему всего тридцать два. Давай спать, а? Мне в пять подниматься, на дорогу обратно часа полтора.
Утром, в кромешной, ледяной темноте, Вера выехала на трассу. Бабушка, кутаясь в платок, махала ей с крыльца, и в этом образе было столько вины, тоски и надежды, что сердце Веры сжалось. Всю дорогу она думала о словах бабушки. Пыталась представить себя на ее месте. Две новорожденные девочки, смерть невестки, сын за тысячу километров, нищета, больной желудок, врачи, говорящие страшные слова… «А я бы справилась, – упрямо думала Вера, сжимая руль. – Я бы нашла способ. Ни за что не оставила бы».
Но тут же в голове возникал образ отца, молодого, убитого горем, и бабушки, которой нужно было хоронить невестку и спасать хоть кого-то. И злость таяла, оставляя после себя тяжелую, неразрешимую грусть. Осуждать она бабушку не хотела. Не могла. Но и принять этот поступок сразу — тоже.
Зато теперь у нее была четкая цель. Она увидит сестру. Обнимет ее. Скажет: «Прости нас». И все будет по-другому.
Отцу она решила пока ничего не рассказывать. Во-первых, нужно было убедиться во всем самой. Во-вторых, Игорь Иванович только-только пришел в себя после новогодних подвигов, а такая новость могла свалить его с ног окончательно.
Рабочий день промелькнул как один сплошной, зеленый, скомканный миг. «Волшебство» продолжалось. Вера отмалчивалась, что вызывало подозрения у Тани.
– Ты чего сегодня какая-то ватная? Узнала что-нибудь о фото? – спросила та в перерыве между заказами, доедая пирожок. – Бабушке что, плохо?
– Нет, нормально, – уклончиво ответила Вера. – Просто… голова болит. От грима, наверное.
– Ага, от грима, – недоверчиво протянула Таня. – Ладно, храни свои тайны. Но помни, я как Шерлок Холмс, все равно все раскопаю.
К вечеру, едва Вера сорвалась. Она даже не заехала домой переодеться. Мысли о сестре, о предстоящем разговоре, о том, что нужно как-то замять историю с премией для Семена и Тани, — все это создавало такой вихрь в голове, что она просто забыла. Забыла, что на ней все еще болтаются зеленые лохмотья кикиморы, а лицо покрыто остатками грима. Забыла, что выглядит как беженец из сказочного леса.
На машине отца она снова вырвалась за город, в уже знакомый коттеджный поселок «Озерный». Сумерки сгущались, превращаясь в синий зимний вечер. Огни особняка Григорьевых горели ярко, празднично, как будто Новый год у них никто не отменял.
Сердце Веры бешено колотилось, когда она нажала кнопку домофона у мощных ворот. Прошла вечность. Наконец, в динамике щелкнуло.
– Кто? – раздался короткий, знакомый и очень недовольный голос. Это был он. Иван Павлович. Вера сглотнула.
– Здравствуйте! Это… Кикимора. Помните меня? – выдавила она. – Мне нужно с вами поговорить. С вами и с… с моей сестрой.
В трубке повисло гробовое молчание.Потом раздалось фырканье.
– Какая еще кикимора? Какая сестра? Вы в своем уме? – голос звучал так, будто его владелец вот-вот положит трубку и вызовет тех же охранников.
Паника,острая и холодная, ударила в висках. Вера поняла, что теряет шанс. Она прижалась лицом к холодному металлу домофона и почти завизжала, отчаянно и искренне:
– Пожалуйста, прошу Вас! От этого зависит жизнь целой семьи! И еще… Сени, Танечки! Мы все можем лишиться работы! Пять минут, всего пять минут!
Она не знала, что еще сказать. Мольба, смешная и нелепая в ее нынешнем виде, повисла в эфире. Где-то там, в теплом доме, Иван Павлович смотрел на экран монитора. И видел на нем девушку. В лохмотьях болотной нечисти, с размазанным зеленым лицом, которая подпрыгивала у его калитки, пытаясь согреться, и смотрела в камеру широкими, полными отчаяния глазами.
Еще одно долгое молчание. Потом в динамике раздался тяжелый, усталый вздох. Глубокий, будто человек принимал решение, противоречащее всем его принципам. Дальнейшего Вера не ожидала…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие и обсуждаемые ← рассказы.