✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Притча о часовщике, рыбаке и вечности в старом пруду
Знаешь, бывают места, куда время приходит не для того, чтобы уйти, а чтобы отдохнуть. Оно стекает туда, как дождевая вода в дупло старого дуба — медленно, по капле, и остается там, на дне, прозрачным и холодным. Таким местом был Карповый пруд на краю забытой деревеньки Заовражье.
Деревня сама по себе будто выдохнулась и притихла. Дома, почерневшие от влаги и лет, стояли, опустив ставни, словно закрыв усталые глаза. Улицы, мощенные еще дедами круглыми, отполированными временем булыжниками, поросли у краев мягкой, изумрудной муравой. Воздух там всегда имел вкус — утром это был вкус холодного ключевого родника и мокрой коры, в полдень — нагретой солнцем хвои и земляники, а к вечеру — густой, сладковатый запах дыма из печных труб и преющих у заборов лопухов.
А посреди этого забытья, как жемчужина в потертой шкатулке, лежал пруд. Он был не просто водоемом. Он был вселенной. Вода в нем не была прозрачной — она была цвета старого чайного листа, теплого янтаря, сквозь который солнце пробивалось не лучами, а целыми золотистыми столбами, дрожавшими и колышущимися от малейшей ряби. С берегов в воду смотрелись древние ивы. Их ветви, длинные и гибкие, словно седые космы, касались поверхности, и когда дул ветер, они выписывали на воде таинственные письмена, которые никто не мог прочесть.
И были в пруду карпы. Не просто рыбы, а тихие, величественные духи этого места. Они двигались беззвучно, тягуче, будто плыли не в воде, а в более плотной, вязкой среде — в самом времени. Чешуя их отливала то старым золотом оклада, то бронзой церковного колокола, то темной медью осеннего листа. Глаза у них были круглые, спокойные, всевидящие. Они помнили всё.
На восточном берегу пруда, в доме, который был больше похож на продолжение леса — его бревна поросли мхом, а крыша утопала в шапках хвои, — жил старик по имени Лука. Он не был уроженцем Заовражья. Он пришел сюда много лет назад, когда волосы его были еще темны как смоль, а в глазах стояла такая буря, что, казалось, она вот-вот вырвется наружу и смешает небо с землей. Тогда он купил этот полуразвалившийся дом у последней старухи-одиночки, дал ей горсть целковых и остался.
Лука был часовщиком. Вернее, бывшим часовщиком. В большом городе, откуда он пришел, его руки, тонкие и чуткие, как щупальца паука, оживляли сложнейшие механизмы: карманные хронометры в золотых корпусах, напольные часы с маятником длиной в человеческий рост, диковинные музыкальные шкатулки. Он слышал музыку шестеренок, понимал тайный язык пружин. Но однажды эта музыка внутри него смолкла. Заглушённая грохотом экипажей, криками торгашей, бесконечной, суетливой дробью городского времени, которое бежало, спотыкалось, торопилось и вечно опаздывало. Он почувствовал, что теряет слух. Не ушной, а внутренний — тот, что слышит тиканье собственного сердца и мерный ход мира.
И он ушел. Пришел в Заовражье, где время текло, как густой мёд в январскую стужу.
Лука почти не чинил часы теперь. Разве что редкому деревенскому жителю, да и то больше для компании. Его мастерская — маленькая светелка с единственным окном, выходящим на пруд, — была завалена не работающими механизмами, а их осколками. На полках в строгом порядке лежали коробочки с винтиками, пружинками, шестерёнками. Одни были не больше макового зернышка, другие — с ноготь большого пальца. Они блестели тусклым, согласным блеском, будто крошечные звёзды в своём собственном, застывшем созвездии. Воздух в светёлке пах сталью, машинным маслом и сладковатой пылью, въевшейся в дерево столетий.
Главной же его работой теперь было наблюдение. Каждое утро, едва первые сизые полосы света начинали растекаться по воде пруда, Лука выходил на скрипучий, прогибающийся под ногами мостик. Он не просто смотрел. Он слушал. Слушал, как просыпается мир. Сперва это был одинокий щелчок — первая ласточка, разрезавшая воздух над самой водой. Потом — шёпот листьев ивы, трогаемых утренним ветерком. Потом — первый круг на воде от всплывающего пузыря болотного газа. Потом — тяжёлый, сочный плеск: то старый карп, лениво перевернувшись, показывал на миг свой золотой бок.
Лука стоял неподвижно. Его ладони, лежавшие на прохладной, шершавой древесине перил, постепенно согревались. Дыхание выравнивалось, сливаясь с ритмом едва заметной ряби. Он ловил тот самый пульс, ту базовую, древнюю частоту, на которой держится всё. Часовщик искал главный маятник вселенной. И ему казалось, что он здесь, в этом старом пруду, в неторопливом движении карпов, в росте кувшинок, в оседании ила.
Однажды, в один из тех дней, когда небо нависало низким, молочным потолком, а воздух был так влажен, что его можно было пить глотками, на западном берегу появился человек. Лука заметил его сразу — в Заовражье чужака видно за версту. Человек был невысок, плотно сбит, одет в простую, но крепкую одежду городского покроя, уже потёртую в дороге. На плече он нёс удочки, а лицо его было заострено внутренней напряжённостью, будто он шёл не на тихую рыбалку, а на важное, решающее сражение.
Это был Ефим. И он бежал. Не от закона, не от кредиторов, а от самого себя. Вернее, от того грохочущего, раздробленного времени, что когда-то прогнало Луку. Ефим был мастером на заводе, что выпускал детали для тех самых экипажей и машин. Его жизнь была отмерена гудками смен, дробным стуком прессов, бегом по коридорам между цехами. Он был винтиком в огромном, быстром механизме. И этот винтик начал срывать резьбу. Сначала появился звон в ушах — тонкий, пронзительный, не стихающий даже ночью. Потом — дрожь в пальцах, та самая, что мешала ему закрутить крошечную гайку. Потом сны. В снах он всегда опаздывал. Бежал по бесконечному коридору к закрывающейся двери, а вокруг гремело, лязгало, гудело.
Врач, старый еврей с грустными глазами, развёл руками и сказал на ломаном русском: «Тебе не лекарство, тебе тишина нужна. Или ты сам себя в гроб загнать хочешь?» И Ефим, не раздумывая, собрал узелок, взял удочки — единственное, что связывало его с детством, с отцом, с тихими речками, — и уехал. Куда глаза глядят. Глаза привели его в Заовражье. А в Заовражье был пруд.
Он разложил снасти на берегу, на противоположном от дома Луки, с размахом, с какой-то лихорадочной решимостью. Забросил удочку так резко, что поплавок шлёпнулся о воду, разгоняя испуганных мальков и рисуя на поверхности целую серию встревоженных кругов. Затем он сел на складной стульчик, вынул из кармана часы — массивные, стальные, заводные — и положил их рядом на траву. И замер, уставившись на поплавок так, словно от его неподвижности зависела судьба мира.
Лука, наблюдавший с мостика, чуть заметно улыбнулся уголками губ, где залегли глубокие морщины, похожие на высохшие русла ручьёв. Он узнал в этом человеке себя много лет назад. Узнал ту самую бурю в глазах, тот же сжатый кулак времени в груди.
Прошёл час. Поплавок Ефима не шелохнулся. Он лишь покачивался на лёгкой зыби, будто дразня. Ефим нервно поглядывал на свои часы. Перезабросил удочку. Снова — ничего. Лицо его становилось всё более жёстким, пальцы теребили колено. Он приехал за тишиной, а получил пытку бездействием. Тишина вокруг, вместо того чтобы успокоить, давила на барабанные перепонки, оглушала. В ней отчётливо слышался тот самый звон, от которого он бежал. Он ждал действия, клёва, результата — хоть какого-то знака, что время здесь всё-таки течёт и что-то происходит.
А на пруду ничего не происходило. Только карпы изредка показывали спины, оставляя на воде медленно расходящиеся усы ряби. Только кувшинки лениво поворачивали листья к бледному солнцу. Только стрекоза села на кончик его удочки, сложила крылья и будто уснула.
К полудню терпение Ефима лопнуло. Он резко встал, стульчик с грохотом сложился. Схватив удочки и часы, он быстрыми, раздражёнными шагами пошёл вдоль берега, отыскивая «удачное» место. Он обошёл почти половину пруда, забрасывал снасть у коряг, под ивами, на мелководье — везде была одна и та же мертвая, спокойная вода. Разочарование поднималось в нём кислым комом к горлу. Казалось, даже природа здесь сговорилась игнорировать его, вычеркнула из своего неторопливого распорядка.
И вот, обходя последний мысок, поросший ольхой, он вышел прямо к тому самому мостику, где стоял Лука. Старик не шевелился, лишь слегка повернул голову, встречая взгляд Ефима. Глаза у Луки были цвета этого пруда — зеленовато-карие, глубокие, с золотистыми крапинками у зрачков. В них не было ни удивления, ни осуждения, лишь спокойное, открытое внимание, как у того карпа, что смотрел из глубины.
— Клёва нет, — хрипло, первым нарушив тишину, бросил Ефим. Он сам удивился грубости своего тона, но выправить его уже не мог.
— Не спешит рыба, — мягко отозвался Лука. Голос у него был тихий, но очень чёткий, будто отточенный на тех же шестерёнках. Он не звучал, а скорее возникал в воздухе, как возникает пар над водой в морозное утро. — Она время своё знает. Не наше.
Ефим фыркнул, опустил удочки в траву.
— Время… Везде время одно. И у меня его в обрез. Отдых короткий.
Он машинально взглянул на свои стальные часы, щёлкнул крышкой.
Лука внимательно посмотрел на часы, потом перевёл взгляд на измученное лицо гостя.
— Интересная штуковина. Шумная.
— Часы не должны шуметь, они должны тикать, — огрызнулся Ефим.
— А в чём разница? — спросил Лука с искренним любопытством.
— Тиканье — это ритм. А шум — это… беспорядок.
— Понятно, — кивнул Лука, будто услышав глубокую мудрость. — А ты слышал, как тикает этот пруд?
Ефим нахмурился. Он прислушался. Слышал шелест листьев, отдалённый крик коршуна, лёгкое бульканье у самого берега.
— Это не тиканье. Это просто… звуки.
— Именно, — улыбнулся Лука. — Просто звуки. А ты попробуй услышать паузу между ними. Она и есть тиканье.
Ефим счёл старика чудаком, слегка тронутым уединением. Но уходить было некуда. Да и усталость валила с ног. Он прислонился к перилам мостика, и вдруг его взгляд упал на дом Луки, на открытую дверь мастерской, за которой тускло поблёскивало что-то металлическое.
— А вы кто здесь будете? — спросил он, уже без прежней колкости.
— Часовщик. Бывший. Теперь просто наблюдатель.
— Наблюдатель? За чем?
— За временем. Оно здесь по-другому течёт. Прямо вон там, — Лука кивнул в сторону середины пруда, где качалась на воде одинокая кубышка. — Оно тягучее, как этот ил. Попробуй, встань сюда утром, просто постой. Без удочки. Без часов. Просто постой.
Предложение показалось Ефиму абсурдным. Стоять и ничего не делать? Это было выше его сил. Но что-то в спокойствии старика, в этой фантастической идее «наблюдать за временем» задело его за живое. Может, это и есть тот самый секрет, лекарство от звона?
На следующее утро Ефим, против своей воли, проснулся на рассвете. Он ночевал в пустующей баньке на краю деревни. Вышел к пруду. Луки на мостике ещё не было. Ефим вспомнил его слова: «Просто постой». Он подошёл к воде, к самому краю, где старая ива склоняла свои ветви. И замер.
Первые пять минут были пыткой. Мысли метались, как пойманные в клетку птицы: «Что я тут делаю? Безумие. Надо было в другое место ехать. Работу забросил. Деньги кончатся…». Он ловил себя на том, что мысленно торопит рассвет, внутренне кричит: «Ну давай же, вставай, солнце, чего ты копаешься!». Он чувствовал, как его собственное тело, привыкшее к рывкам и напряжению, ноет от непривычной неподвижности. Стучало сердце. Звенело в ушах.
Но потом, постепенно, начали проступать детали. Он заметил, как на противоположном берегу, на влажном песке, множество крошечных жуков выстроили замысловатый узор, похожий на кружево. Увидел, как паук в паутине между ветвей ивы не сидит неподвижно, а едва-едва покачивается, подражая колебанию листа. Услышал, как где-то далеко, в камышах, начала свою нескончаемую песню камышовка — не просто трель, а целую историю, с повторами и вариациями.
И вдруг он увидел карпа. Того самого, старого, золотого. Он медленно, величаво всплыл прямо перед ним, так близко, что Ефим разглядел каждый узор на его чешуе, похожий на древние письмена. Карп посмотрел на него круглым, невозмутимым глазом. Взглядом, в котором не было ни страха, ни любопытства. Был покой. Абсолютный, вселенский покой. Он повидал на своём веку много таких взволнованных, суетливых двуногих на своём берегу. И все они уходили. А он оставался.
Этот взгляд, будто струя ледяной воды, хлынул Ефиму в самое нутро. Все мысли разом смолкли. Звон в ушах не исчез, но он отодвинулся, стал фоном, частью общей симфонии пруда. Ефим не заметил, как прошёл час. Он просто стоял. И дышал. И впервые за много лет дышал не грудью, а всем телом, чувствуя, как воздух наполняет каждую клетку, прохладный и живительный.
С тех пор началось их странное соседство. Ефим больше не рыбачил с азартом. Он приходил к пруду, иногда просто сидел, иногда, по наущению Луки, забрасывал удочку с одной-единственной мормышкой, без поплавка, чтобы чувствовать малейшее прикосновение к леске кончиками пальцев. Это была не ловля, а медитация. Разговор между человеком и водой.
А Лука тем временем взялся за свою первую за долгие годы настоящую работу. У Ефима были часы. И они, как выяснилось, страдали той же болезнью, что и их хозяин. Они не просто тикали — они дёргались, спотыкались, иногда секундная стрелка замирала на месте, будто запыхавшись, а потом с рывком догоняла упущенное. Это было время в панике, время, потерявшее ритм.
Лука взял часы в мастерскую. Он не стал сразу вскрывать корпус. Сперва он положил их на бархатную подушечку и наблюдал. Целый день. Он слышал их неровный, сбивчивый бег. Это был звук страдающего механизма. И Лука понял, что дело не в смазке и не в изношенной шестерёнке. Дело в душе этих часов. Они вобрали в себя суету, спешку, страх опоздания своего хозяина. Они заболели его болезнью.
И тогда Лука придумал нечто, никогда не описанное ни в одном руководстве по часовому делу. Он назвал это «настройкой резонанса». Каждый день на рассвете он выносил разобранный механизм часов Ефима на мостик. Кладёл детали на чистую замшу и оставлял их там, под открытым небом, на несколько часов. Пусть они «слушают». Слушают, как просыпается пруд. Как капли росы скатываются с ивовых листьев с идеально выверенным интервалом. Как карп делает свой первый неторопливый круг. Как ветер меняет направление с восточного на юго-западный, и вместе с ним меняется рисунок ряби на воде.
Он верил, что металл, особенно сталь, обладает памятью. Он помнит удары молота, в котором его ковали, холод прокатного стана, жар пайки. Почему бы ему не запомнить и ритм покоя? Не перенять спокойное, величавое дыхание старой воды?
Ефим, наблюдая за этим ритуалом, сначала крутил у виска. Потом заинтересовался. Потом стал участвовать. Он сидел рядом на берегу, и в тишине между ними начало расти что-то новое. Не дружба даже — дружба требует слов, а им слов почти не нужно было. Росло понимание. Как два маятника, начинающие качаться в унисон, будучи поставленными на одну доску.
Лука иногда рассказывал истории. Не о себе, а о вещах. Вот он берёт в руки простую, потёртую медную шестерёнку.
— Видишь этот зубчик? Он сточен. Не от работы, а от времени. Но смотри, как он всё равно ровно ложится в паз соседней шестерни. Он принял свою форму. Он не сломался, не сдался — он изменился, подстроился. И механизм работает. Потому что гармония — не в идеальности, а в согласии несовершенств.
Или, глядя на паутину в углу окна, тяжелую от утренней росы:
— Паук не знает, какой будет завтра ветер. Он плетёт сеть здесь и сейчас. И если ветер её порвёт, он сплетёт новую. Не злясь на ветер, не костеря судьбу. Просто потому что таково его дело — плести. Наше дело — быть. Здесь. Сейчас. На этом берегу.
Постепенно Ефим менялся. Резкие движения стали плавнее. Морщины на лбу, всегда собранные в тугой узел озабоченности, начали расправляться. Он научился различать карпов «в лицо»: вот этот — золотой с пятном у жабр, осторожный; а вот тот — бронзовый, смелый, любит плавать у самой поверхности. Он начал замечать, как за день меняется свет на воде: от перламутрового утра, через густое, зелёное золото полдня, к медовому, тёплому сиянию перед закатом. Он даже начал слышать то самое «тиканье» пруда — долгий, растянутый удар-пауза, удар-пауза. Это было биение огромного, спящего сердца.
А его часы, пройдя курс «лечения резонансом» и аккуратной ручной сборки Луки, начали менять свой ход. Тиканье стало глубже, размереннее, без прежних судорожных рывков. Стрелки скользили по циферблату плавно, не дёргаясь. Они как будто переняли спокойную поступь карпа. Ефим, прикладывая их к уху, слышал теперь не тревожную дробь, а ровный, убаюкивающий стук, который странным образом совпадал с ритмом его собственного, наконец-то успокоившегося сердца.
Но однажды случилось нечто, что стало проверкой для всего, что они оба, кажется, обрели.
Был конец лета. Воздух стоял густой, знойный, напоённый запахом спелой черники и преющей земляники. Над прудом клубились тучи мошкары, а кувшинки раскрыли свои белые чаши до предела. Вдруг, без предупреждения, с севера накатила гроза. Не обычная летняя, с весёлыми раскатами, а какая-то яростная, свинцовая. Небо потемнело за минуты, став цвета синяка. Первый удар грома был таким оглушительным, что задрожали стёкла в доме Луки. Хлынул ливень. Не дождь, а сплошная стена воды, обрушившаяся на землю с таким шумом, что заглушила всё на свете. Ветер рвал с ив ветви, гнул их к самой воде, вздымая с пруда бурые волны с гребнями белой пены. Мир, тихий и ясный ещё полчаса назад, превратился в хаос звука и движения.
Ефим в это время был в своей баньке. Он сидел и смотрел в маленькое оконце, и старый, знакомый ужас сжал его горло. Этот грохот, этот неконтролируемый разгул стихии — он был ужасно похож на тот самый заводской гам, от которого он бежал. Только в тысячу раз мощнее. Звон в ушах вернулся, завывая теперь в унисон с ветром. Сердце заколотилось, ладони вспотели. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, как рушится тот хрупкий мир покоя, что он с таким трудом выстроил за эти недели. «Всё бессмысленно, — прошептал он себе. — Тишины нет. Она всегда только затишье перед бурей. Всё это самообман».
И в этот момент он увидел Луку. Старик не прятался в доме. Он вышел на свой мостик. Без плаща, в одной простой рубахе, мгновенно промокшей насквозь и прилипшей к телу. Он стоял, держась за перила, лицом к разъярённому пруду. Ветер трепал его седые волосы, молнии озаряли его неподвижную фигуру жутковатым синим светом. Но он не съёживался, не закрывался. Он стоял. И смотрел. И, как показалось Ефиму, даже улыбался. Той самой мудрой, понимающей улыбкой, уголками губ.
Что-то заставило Ефима открыть дверь и выйти под этот ледяной, хлещущий ливень. Вода заливала глаза, било по лицу. Он с трудом добрался до мостика, цепляясь за мокрые кусты.
— Лука! — закричал он, заглушая гром. — Что ты делаешь? Укройся!
Старик обернулся. Его лицо было спокойно, глаза сияли каким-то внутренним светом.
— Смотри! — просто сказал он, указывая рукой на центр пруда.
Ефим посмотрел. Через пелену дождя он увидел невероятное. Карпы. Все те величественные, медлительные духи пруда. Они не прятались на дно. Они вышли на поверхность. И плыли. Не в панике, не метаясь, а медленным, торжественным ходом, друг за другом, по огромному кругу. Их золотые и бронзовые спины вспыхивали в отсветах молний. Они принимали бурю. Они были её частью. Они не боролись с волнами — они позволяли волнам качать свои тяжёлые тела, подчиняясь их ритму, но не теряя своего. Это был танец. Древний, как мир, танец покорности и принятия.
В этот миг Ефима осенило. Умиротворение — это не когда тихо. Умиротворение — это когда внутри тебя есть этот самый центр, это спокойное, круглое озеро, которое может принять в себя и отразить любую бурю, не потеряв своей глубины и ясности. Лука не просто наблюдал за тишиной. Он впитал в себя ритм пруда настолько, что стал им. Он стал тем самым деревом с глубокими корнями, которое гнётся под ураганом, но не ломается. Он нашёл паузу между раскатами грома. И в этой паузе была вечность.
Гроза отбушевала так же быстро, как и началась. Тучи уползли на восток, оставив после себя вымытый, сияющий мир. Воздух пах озоном и мокрой землёй. Над прудом повисла двойная радуга, одним концом упираясь прямо в дом Луки. Всё вокруг звенело каплями, пело тысячами голосов проснувшихся птиц.
Ефим стоял на мостике рядом со стариком, мокрый до нитки, дрожащий, но уже не от страха, а от какого-то пронзительного, очищающего восторга. Звон в ушах исчез. Окончательно. Его сменил чистый, высокий звук тишины после бури — самый сладкий звук на свете.
— Понимаешь теперь? — тихо спросил Лука, не глядя на него.
— Понимаю, — выдохнул Ефим. — Тишина не снаружи. Она внутри. И чтобы её услышать, нужно перестать бояться шума.
Наступил день, когда Ефиму нужно было уезжать. Не потому что кончились деньги или надоело, а потому что он почувствовал: урок усвоен. Он не может и не хочет оставаться здесь навсегда, как Лука. Его путь лежал в мир. Но теперь он уходил другим человеком. Он уносил с собой не удочки и часы, а умение находить внутренний пруд посреди городского грохота.
На прощание Лука отдал ему часы. Они шли теперь идеально, с тем самым глубоким, размеренным тиканьем.
— Они больше не боятся опоздать, — сказал старик. — Они просто идут. Как карпы. Помни их.
— А что я оставлю тебе? — спросил Ефим, чувствуя комок в горле.
Лука улыбнулся своей мягкой улыбкой.
— Ты уже оставил. Ты подтвердил одну старую истину. Что ритм можно передать. Как эхо. Ты был хорошим учеником. А теперь иди. И если когда-нибудь шум снова заглушит тебя изнутри — вспомни наш пруд. Он всегда здесь.
Ефим ушёл. Деревня Заовражье снова погрузилась в свой вечный, неторопливый сон. Лука по-прежнему выходил на мостик на рассвете. Но теперь иногда, особенно в полнолуние, когда лунная дорожка лежала на воде прямым серебряным мостом, ему казалось, что где-то там, в большом городе, за сотни вёрст, один человек останавливается посреди шумной улицы, закрывает на мгновение глаза, делает глубокий вдох. И в этот миг на лице его появляется то самое выражение глубокого умиротворения, которое рождается только от созвучия с древним, неторопливым ритмом бытия, от памяти о золотых карпах, плывущих сквозь время в старом, добром пруду.
Истинное умиротворение — это не побег от мира и его шума, а обретение внутреннего ритма, столь же древнего и неспешного, как круги на воде от всплывающего карпа. Это умение быть тем мостиком, который соединяет суету берега с вечной глубиной, и, стоя на нём, чувствовать, как бурные воды жизни огибают твоё нерушимое спокойствие, не унося его, а лишь оттачивая, подобно речному камню. Оно приходит не тогда, когда смолкают звуки, а когда в самом сердце рождается тихая, непоколебимая уверенность, что ты — часть этого великого, размеренного хода, и твоё место в нём неизменно и прочно, как ил на дне старого пруда, хранящий отпечатки всех, кто когда-либо приходил к воде за покоем.
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.