Детство не имеет срока давности. Оно всегда рядом.
Я часто смотрю в нерадужные взрослые перспективы глазами пятилетней девочки, которая хорошо помнит запах настурции на клумбе в детском саду, тягучесть чёрного смоляного вара на зубах, болючие мозоли на пятках от новых кожаных сандаликов…
Но память избирательна. Она упрямо сохраняет одно и безвозвратно стирает другое.
Яркое повторяющееся воспоминание связано с обыкновенным игрушечным медвежонком, подаренным мне в пять лет. Недавно воспоминание вернулось снова при следующих обстоятельствах.
Я пришла в гости. В детской комнате из шкафчика выглядывали игрушки. Им было тесно. Игрушки валялись на кровати, на полу. Попробуй – не наступи. Раздражённая молодая мама то и дело пыталась усадить в ряд на шкафу несколько зайцев, медвежат, поросят…, но они всё равно валились на пол, будто хотели сказать: ну поиграй с нами. Малыш в это время стрелял из лука, целясь стрелой с присоской в кого-нибудь проходящего рядом. В изумлении я опустилась на ковёр среди пушистого разноцветного зверья, подобрав серого зайца, вспомнила своё далёкое утро…
Собираясь в детский сад, с трудом натягивала колготки. Колготки – на меня прошлогоднюю, но мама ещё не знает.
«Какие противные», – думала я, – Как не хочется идти в детский сад! Дома так хорошо. И куклам без меня грустно». Подошла к тумбочке. На белой ажурной салфетке отчуждённо сидели три разодетые куклы. Взяла одну и прижала к себе.
«Маша сегодня хочет пойти со мной», – робко сказала я маме. «Нет, эти куклы не для садика. Ты их испачкаешь. Мы купим тебе другую игрушку, которую ты сможешь брать с собой».
Спорить не стала – слишком хорошо знала маму. Утро было испорчено, а ожидание новой игрушки немыслимо удлинило день. Зато вечер запомнился на всю жизнь. Солнце заглядывало в комнату искоса. Последние солнечные зайчики дрожали на стенах. Вошла мама и, улыбаясь, протянула мне его! Это был мягкий жёлтый медвежонок с чёрными глазами-бусинками. Я обхватила его ладошками. Обнимая по очереди то маму, то медвежонка, наконец, поцеловала маму в щёку и побежала к отцу. Прыгая с одной ноги на другую, вертела в воздухе медвежонком.
«Смотри, какой!» – крикнула я, и медвежонок чмокнул отца в нос. Отец выпиливал ножку для кресла. На красивом лице светилось удовольствие от работы. Дождавшись его улыбки, убежала к старшему брату Женьке, который скучал за школьными учебниками. Брат не выказал чувств, но в тот вечер ничто не могло меня смутить и заставить выпустить медвежонка из рук. Лишь крепкий сон разжал мою ладошку.
Утро казалось длинным. Натянув одежду и застегнув сандалии, я, наконец, была готова. Брат, не оглядываясь, шагнул за порог, я семенила за ним, прижимая к себе медвежонка, испытывая вечное чувство вины, за то, что каждое утро несчастный Женька недосыпает целый час и тащит меня в детский сад.
Знакомая крашеная калитка. За ней несвобода. Женька разворачивается и уходит – ему в школу. Я из-за калитки гляжу вослед и с завистью думаю: когда же я вырасту? А ещё мне так хочется быть ростом выше подоконника, чтобы не подпрыгивать каждый раз, когда нужно посмотреть, что же там за окошком.
Грущу не долго. Шмыгая носом, сзади подходит круглолицый конопатый Юрка. Следом подлетает глазастый Колька. Юрка и Колька – мои друзья. Девчонок не люблю – они плаксы. С чувством превосходства даю подержать медвежонка.
«Пойдём играть!» – предлагает Юрка и, не дождавшись ответа, бежит с медвежонком к клумбе. Мы с Колькой, конечно, за ним. Клумба – круглый пятачок посреди детсадовского двора. Она казалась островом, несущим на себе заросли космеи, георгинов, золотого шара… Остров благоухал, нам нравилось вынимать из каких-то красных цветов продолговатые сердцевинки и пить их сладковатый сок. Рядом гудели пчёлы. Мы пробирались вглубь среди листьев и стеблей, ползая на коленях строили дом для медвежонка.
Вдруг Юрка сорвался и побежал с медвежонком к луже среди двора. В луже плавали белые облака с просинью. Я рванула за Юркой. Мой жёлтый медвежонок, стиснутый юркиными ладошками, медленно погружался в облака…Лапки, хвостик, ушки… Последней погрузилась чёрная пуговка носика. «Что ты делаешь!?» – я кричала в изумлении. «Как что, мою. Он такой грязный», – невозмутимо ответил Юрка и вынул медвежонка из лужи.
Грязно-коричневый медвежонок плакал всем своим существом, выпуская тёмные струи из обмякшего тела, на котором повисла тяжёлая голова. Я плакать не хотела. Но эти противные слёзы катились сами. Колька подбежал на выручку. «Сейчас мы его отожмём», – уверенно сказал он и начал медвежонка выкручивать. После этого, потерявший форму и цвет медвежонок, уже по совету Юрки был положен на солнышко для высыхания. А потом был обед, за которым подоспел тихий час. Никому не спалось. Я видела, как ворочается Юрка и мается Колька. Медвежонок грустил под моей раскладушкой, положить его рядом не разрешили.
… Друзей я скоро простила. Медвежонок был впоследствии многократно постиран, но уже никогда не был таким жёлтым и красивым. От этого он не стал менее любимым. Ни одна другая игрушка не смогла почему-то занять его место в моей жизни. А кукла, оставленная дома, впоследствии тоже немного пострадала. Я заботливо постригла ей ногти, не догадываясь, что ногти у кукол не растут.
Эльвира Кочеткова