Приметила его глаза.
Он торопился, припадал на левую ногу.
— Зелёный, — сказал. — Позывной мой — Зелёный, — улыбнулся. Улыбка вышла тяжёлой. — Сигареты закончились, — довеском добавил пригоршню слов.
Торопился он нарочно, чтобы отвязаться от вопросов, раскурить в тени сигарету, переждать время.
Мы устроились на скамье. Он сел на край, огляделся, словно очутился здесь впервые.
Тополя тянулись к небу свечами, стелились можжевеловые кусты, и воздух был влажен, цветом и вкусом уродился, как хвойная почка.
— Почему Зелёный? — опередил мой вопрос. — У меня «шестёрка» была жёлтая, а крыша зелёная. Вот и окрестили Зелёным.
Имени Зелёного не спросила, забывшись. Только взгляд его притягивал. Медленно, как за ниточку, тянул и пугал. И сло́ва подобрать не выходило, и отвести глаз не получалось. Так и осталась прикованной.
«Как в колодец смотришь», — подыскивала про себя, в чём встречала его взгляд. Нет. Не колодец. В нём всего-то вода студёная и плеск от слетевшего в глубину ведра. «Нет. Не колодец», — сорвалась мысль.
— Нас пришли убивать, потому что мы русские, — сказал, пристально смотря. Одарил тяжестью.
Я спросила в лоб: «Как всё началось, к чему выведет, кем он был «до»?»
— Шахтёром был, — усмехнулся, как детской глупости. — Русских они пришли убивать. Во мне кровь казаков, поляков, украинцев, ещё из-под Рязани предки были, — перебирал, загибая толстые пальцы. — Кто же я? Я себя русским считаю. А они нас убивать пришли.
Порешил, что можно вынуть сигарету, последнюю, посмотрел на неё задумчиво. Закуривать не стал.
— В плен восьмерых нациков взяли с пацанами, — отдавал мне слова отрывками, — За что и имею, — провёл пальцем по груди, очеркнул линию, как итого.
На камуфляже раскачались «За доблесть», «За отвагу».
Переложил из руки в руку трость, похожую на кусок старой металлической гардины. Он прижимал её конец к асфальту, и скопившийся в трубке воздух, захлебнувшись, протяжно вздыхал, разносил по улице короткий гул. Так поёт металлически ветер, попав в горлышко порожней бутылки.
— Потом был в плену. Успел только посмотреть, сколько нациков. А их восемь человек. Я лежу со связанными руками и ногами. Они трусливые и купленные. Потом меня обменяли. Сейчас вот хромаю. В плену мне сустав вышибли.
Нога его заныла. Я поняла. Он не подал виду. Только прогудел в трубке металлический вздох.
— У меня сын там, — недосказал, но всё стало ясным. — На связь не выходит. Но он жив. Знаю. В плену, думаю.
Снова его глаза, от которых не оторваться.
«Как сургучная печать», — подумалось мне. Нет. Не сургуч. Тянет, тянет, испытывает на прочность. А я клонюсь к земле, рукой сжимая край лавочки.
Он улыбнулся, понимая. В глазах раскачался свет.
«Как антрацит», — подумалось. Нет. Бессильно перебирала бурые, чёрные, густые цвета.
А он сидел, собранный в плотный куб. Такого не развалить. В нём спрессованный уголь, мизер слов и так много дела. За таким бы пойти.
С Зелёным здоровались прохожие. Остановилась Валентина Ивановна, читавшая нам стихи под крышей библиотеки. Щуплая против Зелёного, притулилась рядом на лавочку. Глядела она устало, но без тяжести. У Зелёного же, наоборот, только тяжесть, и в ней — сила жизни. «Шахтёр», — определила для себя.
В библиотеке Валентина Ивановна говорила, как неделю назад «птичка» прилетела на её улицу, а четыре дня спустя «птичка» приземлилась на универмаг. Хлопнула. А потом просила подругу Наденьку, подбивая её под бок, чтобы та спела песню. Наденька качала головой, жалуясь на память. «Вспомнила», — встрепенулась и вполголоса запела. Во мне остались лишь её «ни Яничка, ни Павличка».
— Долго воюем, потому что один народ, — сказала Валентина Ивановна и упорхнула.
Зелёный пощупал ласково сигарету, посмотрел на свет, поднялся, опираясь на кусок трубки. Он прикурил, хромая к обелиску, распалил огонёк, выпустил дым и протянул сигарету каменному изваянию. Оставил тлеющий табак на бетонном приступке. Дымок облизывал набитые на железе крупные буквы, жался к плите.
— Тороплюсь, — поглядел Зелёный на меня.
Я протянула ему руку. Хотелось сделать жест крепко, уверенно, словно доказать что-то. Он пожал мою ладонь. Но жёсткая рука Зелёного была ласкова. Склонился, коснулся губами моей руки. Ушёл, прихрамывая.
Осталась под донбасским туманным небом, оглушённая ополченской лаской. Стало и тоскливо, и тепло. Глупо. Крепко пожала его ладонь. А нужно бы целовать.
Автор: Виктория Сорокина
Из подборки победителей «Проводники Культуры» 2.0
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.