Монастырь Сан-Микеле. Предрассветный час.
Последние угли костров догорали, окрашивая в багровое лица спящих солдат. Падре Лоренцо не спал. Он стоял на стене, вглядываясь в темную массу гор, черневшую на фоне чуть посветлевшего неба. Холод металла доспехов просачивался сквозь одежду, но он не чувствовал дискомфорта. Физические ощущения притупились, уступив место кристальной ясности цели. Он был лезвием, занесенным для удара. Размышления, сомнения, жажда познания — все это сгорело в часовне, оставив после себя пепел, который теперь был его сутью.
Брат Тедальдо, похожий на потерянную тень, приблизился к нему.
— Все готовы, падре. Ждут твоего слова.
Лоренцо медленно повернул голову. Его взгляд, лишенный привычной проницательности, заставил Тедальдо внутренне сжаться. В этих глазах не было ни гнева, ни веры. Была лишь пустота, направленная в одну точку.
— Слово? — голос Лоренцо был сухим, как шелест пергамента. — Слова кончились. Теперь — дело. Веди авангард с «приманками». Я пойду за вами.
— Но, падре… протокол…
— Протокол ведения священной войны против нечестивой магии? — Лоренцо почти улыбнулся, и это было страшнее любой угрозы. — Его еще не написали. Мы его напишем сегодня. Кровью. Иди.
Когда Тедальдо удалился, Лоренцо опустил руку на эфес своего копья. Дерево, обернутое кожей, было шершавым и живым под пальцами. Он вспомнил, как держал стилет над собственной рукой, готовя ритуал для Чессо. Теперь его оружием была целая армия. Экспемент вышел из кельи и шагнул на поле брани.
Граница Тир-на-Ногт. Сумеречный лес.
Трое стояли у самой кромки переливающегося тумана, отделявшего их мир от мира людей. Лес за их спинами затих, прислушиваясь. Не было страха. Было сосредоточенное, почти механическое внимание.
Франческо чувствовал приближение людей как далекий гул в земле — тяжелый, ритмичный, чуждый мелодии гор. Он ощущал каждую пядь земли перед собой, каждый камень, готовый стать продолжением его воли.
Риччардо видел их как сгустки намерения в предрассветном воздухе — слепые, яростные, ведомые одной яркой и иссушенной точкой воли, которую он узнавал. Воля Лоренцо. Она горела теперь холодным, непитающим пламенем, похожим на огонь на льду.
Виолетта наблюдала гобелен. Нить похода рвалась из монастыря, запутанная, колючая, сотканная из страха, алчности и фанатизма. Она видела, как она врежется в защитную ткань Тир-на-Ногт, и в месте удара начнет расползаться дыра. Их задача была не дать ей разорваться. Принять удар на себя — на свой особый, прочный узел.
— Они будут пытаться выжечь лес, — сказала она, не глядя на других. Ее голос был тихим, но отчетливым в абсолютной тишине. — И использовать живых как щит.
— Мы не можем атаковать людей, — отозвался Франческо. Его мысли текли спокойно, как подземные воды. — Но мы можем изменить поле боя.
— Лоренцо мой, — произнес Риччардо. В его голосе не было ненависти. Была констатация факта, тяжелая и неотвратимая, как приговор.
Они не строили планов. Планы уже существовали в самом их соединенном состоянии. Каждый знал свою роль.
Ущелье Разбитых Снов. Час спустя.
Авангард отряда Лоренцо, ведомый бледным как смерть братом Тедальдо, втянулся в узкое ущелье. Цепные «приманки» шли впереди, их стоны и плач эхом отражались от скал. Солдаты шли, нервно озираясь, сжимая алебарды с серебряными наконечниками. Воздух здесь был неподвижен и густ.
Именно тогда с вершины скалы на них упал взгляд.
Это не было чьим-то конкретным взглядом. Кажется, на них смотрела сама скала. Десятки пар глаз из темноты расщелин, холодных и безразличных. Войско замерло. Даже плач «приманок» стих, подавленный внезапным, животным страхом.
Скала вздохнула.
Не метафорически. Каменная стена ущелья содрогнулась, и из ее пор вырвался ветер, пахнущий пылью веков и холодной глиной. Он пронесся по рядам, не причиняя физического вреда, но сдирая начисто всю боевую ярость, оставляя лишь голый, первобытный ужас.
— Стой! Не поддавайтесь! Это иллюзия! — закричал брат Тедальдо, но его голос потонул в нарастающем гуле. Гул шел отовсюду — снизу, сверху, из самого камня под ногами. Он наполнял черепа, вытесняя мысли, оставляя только панику.
И тогда люди увидели тени. Не духов, а собственные тени на стенах ущелья. Но тени эти двигались сами по себе. Они отрывались от камня, вырастали в длинные, тонкие силуэты и начинали повторять движения своих хозяев с жуткой, пародийной точностью, всегда запаздывая на долю секунды. Солдат поднимал меч — тень поднимала черный, бесформенный клинок. Солдат делал шаг назад — тень тянулась за ним, ухмыляясь безликой дырой рта.
Это была демонстрация. Бесполезности железа. Ничтожности их ярости перед лицом чего-то древнего и абсолютно чужого.
Ряды смешались. Кто-то упал на колени, закрывая лицо. Кто-то бил алебардой по своей же тени, с диким криком. Дисциплина, выстроенная неделями подготовки, рассыпалась за минуты.
И в этот момент в конце ущелья появилась фигура.
Одинокая, в рваной рясе, стояла Виолетта. Она просто смотрела на них. В ее руках не было оружия. Но в ее глазах, огромных и темных в бледном лице, отражалась вся эта картина — их страх, их развал, их беспомощность. И в этом отражении не было злорадства. Была бесконечная, усталая жалость.
— Демон! — завопил один из солдат, пытаясь натянуть лук. Его пальцы дрожали, стрела соскользнула с тетивы.
Виолетта покачала головой. Ее губы шевельнулись, и ее голос, тихий, но слышимый каждому, донесся по ущелью, заглушая гул:
— Вы можете уйти. Сейчас. Положите оружие и идите назад. Никто не тронет вас. Это не ваша война.
Ее слова подействовали как холодная вода. Несколько человек на задних рядах уже оборачивались, готовые бежать.
Но тут сзади, из рядов отступающего авангарда, раздался другой голос. Металлический, лишенный всяких эмоций.
— Задержите ее.
Сквозь толпу, не обращая внимания на паникующих солдат, шагал падре Лоренцо. Его взгляд был прикован к Виолетте. В нем не было ни гнева, ни узнавания. Лишь холодный расчет охотника, нашедшего слабое место в стаде.
— Она — их глаза, — сказал он, обращаясь не к солдатам, а как бы к самому воздуху. — Без нее они слепы. Возьмите ее. Живую.
Капитан Бернардо, собрав волю в кулак, рявкнул приказ. Группа самых стойких наемников, щеря зубы от страха, двинулась вперед, образуя полукруг.
Виолетта не отступила. Она знала, что происходит. Она была приманкой. И крючок уже зашел.
В тот миг, когда первый наемник протянул к ней руку в железной перчатке, земля под его ногами перестала быть твердой.
Камень стал зыбким, податливым, как густая смола. Солдат с криком начал погружаться по колено, по пояс, безумно барахтаясь. Вокруг него камень плескался тяжелыми, медленными волнами.
Одновременно с этим воздух вокруг группы наемников сгустился. Он стал вязким, как теплый мед. Их движения замедлились, превратились в тягучие, беспомощные попытки. Они словно пытались бежать во сне.
Падре Лоренцо наблюдал за этим, не двигаясь с места. Его лицо не изменилось. Он видел не чудо, а методику. Он видел работу двух инструментов, действующих в идеальной координации. Земля и воздух. Франческо и Риччардо.
— Так, — тихо произнес он. — Значит, вы рядом. Покажитесь. Пора заканчивать эту комедию.
Из тумана за спиной Виолетты вышли двое. Франческо и Риччардо. Они встали по бокам от нее, завершая треугольник. На них не было следов напряжения. Их лица были спокойны, но в глазах горел один и тот же свет — свет совместного понимания, совместного действия.
Трое смотрели на одного. Молодость, соединенная странной силой, смотрела на иссушенную, одинокую волю.
— Падре, — сказал Франческо. Его голос звучал громко и четко в затихшем ущелье. — Это кончается здесь. Отпусти своих людей. Уйди.
Лоренцо медленно поднял свое копье, упирая древко в каменистую почву. Он окинул взглядом троицу, и в его пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то — не сожаление, не гнев. Возможно, последний отсвет того холодного любопытства, с которым он когда-то рассматривал Франческо на своем пьедестале.
— Нет, Чессо, — ответил он. Голос его был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Это только начинается. Вы думаете, вы стали силой природы? Вы — ошибка. Язва на теле реальности. И сегодня я пришел вас прижечь.
Он сделал шаг вперед. И в его движении не было ничего человеческого. Это было движение механизма, запущенного много лет назад и наконец дошедшего до своей конечной точки.
Битва, которой не должно было быть, началась.