Тридцать лет карьеры – и некогда хара́ктерный актёр резко свернул в сторону ведущих ролей: сначала в мегахите Amazon «Fallout», а теперь в долгожданном третьем сезоне «Белого Лотоса». В своём доме в долине Гудзона в штате Нью-Йорк он рассказывает мне о том, как его последняя роль довела его до предела.
В первый год пандемии Уолтон Гоггинс и его семья купили фургон Mercedes Sprinter длиной 22 фута (≈6,7 метров – прим. пер.) и проехали на нём через все Соединённые Штаты Америки. Они назвали его «Vacilando» – это слово, заимствованное из книги «Путешествие с Чарли в поисках Америки» Джона Стейнбека. Старик Джон говорит, что для этого глагола нет точного английского эквивалента, но vacilando «куда-то едет, но особо не переживает, доберётся он туда или нет, хоть и имеет направление».
Сегодня же мы просто заблудились. Мы где-то в долине Гудзона, едем по просёлочной дороге под навесом психоделически яркой осенней листвы. На навигационном экране Sprinter мы – одинокая точка в безликой бирюзово-зеленой сетке.
«Мы сейчас в чёртовой Матрице», – говорит Гоггинс, озадаченный и весёлый одновременно. Он крутит руль и возвращает нас на изведанную территорию.
Гоггинс живёт здесь уже несколько лет и этот маршрут проезжал много раз, но он какое-то время отсутствовал в городе и обычно едет другим путём. Мы направляемся на ферму, где ухаживают за лошадьми – безнадзорными, брошенными, закончившими свою «трудовую карьеру». Это была идея Гоггинса. Он никогда точно не знает, что показать людям, когда его просят показать, как он живёт. Когда он не работает, он упрощает всё.
«Я курю, пью кофе и коктейли, – рассказывает он, – и почти каждый день голодаю по 14 часов» – с ужина до следующего дня, когда он обычно съедает пару сваренных вкрутую яиц. Я уже видел, как он делает первые две вещи (для коктейля ещё рановато), так что мы едем забрать Августа, 13-летнего сына Гоггинса, а потом втроём поедем на небольшую прогулку верхом.
Гоггинс только что закончил съёмки третьего сезона «Белого Лотоса» в Таиланде и четвёртого сезона «Праведных Джемстоунов» в Чарлстоне, Южная Каролина, почти без паузы, и примерно через две недели ему нужно быть в Лос-Анджелесе, чтобы начать работу над вторым сезоном «Fallout» – адаптацией видеоигры от Amazon, которая сделала из Гоггинса неожиданного для всех ведущего актёра драматического сериала в 53 года. Он пробыл дома меньше 30 часов, и если бы меня здесь не было, он бы катался на лошадях с сыном, так что именно этим мы и займёмся.
Вживую он каким-то образом похож на Уолтона Гоггинса больше, чем на экране, если это имеет смысл. Стена белых зубов, корона редких волос, близко посаженные глаза пророка-дикаря, лёгкий смех, вовлекающий в этот процесс, кажется, всю голову. Худые ноги в узких джинсах, расстёгнутая белая рубашка, золотая цепочка, золотые часы, золотое кольцо, пачка сигарет American Spirit в выдвижном кармане двери со стороны водителя в Vacilando.
Я знаю его около полутора часов, и у меня ощущение, что мы отлично поладили. Скорее всего, у вас складывается схожее впечатление, словно вы знаете его уже давно. С начала 1990-х он сыграл почти в пятидесяти полнометражных фильмах и был хорош как в выдающихся, так и в не очень картинах – что сделало его актёром из разряда «О, это же тот самый парень» задолго до того, как многие узнали его необычное имя.
Но ещё важнее то, что он успел отметиться в ряде одних из лучших телешоу возрождения медиума в XXI веке. По его оценке, всего на телевизионные проекты у него ушло порядка 250 часов экранного времени – от «Щита» до его тонкой и тонкой роли в «Сынах Анархии», до роли в «Правосудии» – Бойд Краудер должен был умереть в конце пилотного эпизода «Правосудия», но вместо этого Гоггинс стал любимцем публики и в конечном счёте фактическим со-лидером проекта.
Когда «Правосудие» завершился, Гоггинсу было 43, и спустя четверть века в профессии он наконец получил статус культового актёра. Квентин Тарантино, снявший Гоггинса коротко, но запоминающимся в фильме «Джанго Освобождённый» (2012) в роли Билли Крэша, надсмотрщика плантации, который пугает Джейми Фокса горячим ножом, дал ему большую роль в «Омерзительной Восьмёрке» (2015).
Другие тоже стали строить проекты вокруг него. В 2016 году он вместе с Дэнни Макбрайдом сыграл в чёрной комедии «Завучи», тревожно прозорливом изображении мелочных мужских обид, которые в эпоху Трампа стали вирусными и заразными.
«Мне нравится, как он играет», – говорит Макбрайд, позже написавший роль телевангелиста-трубача Малыша Билли Фримена в «Праведных Джемстоунах» с мыслями о Гоггинсе. «У него столько харизмы, что его персонажи могут позволить себе быть испорченными. Это дар. Не все так могут. Иногда ты даёшь человеку роль, где персонаж не отличается порядочностью, и это отталкивает. Харизма и обаятельность Уолтона позволяют ему воплощать подозрительных персонажей и всё же вызвать к ним симпатию».
«Fallout», ставший вторым по просмотрам оригинальным сериалом в истории Amazon после выхода первого сезона прошлой весной, подверг этот шарм испытанию. Гоггинс играет Гуля – изуродованного, ожившего мертвеца без носа в ядерной пустоши, что когда-то была Америкой, подобно мутанту-зомби версии «Человека Без Имени» Клинта Иствуда. Но он также играет Купера Говарда, патриотичную кинозвезду из доапокалиптического XXI века, где американская культура, включая шоу-бизнес, застряла в застое пятидесятых.
Увидеть Гоггинса в образе актёра, который мог бы соперничать за роли с молодым Иствудом или стареющим Уильямом Холденом, заставляет задаться вопросом: в другую эпоху Гоггинс, чей выразительный облик сейчас отправил его по пути характерного антигероя, мог бы сам стать ведущим голливудским секс-символом в духе Купера Ховарда?
«Я не думаю, что люди знали, что со мной делать, – говорит Гоггинс позже, когда я развиваю эту мысль. – Я не Брэд Питт. Я никогда не буду Брэдом Питтом. Но я – Уолтон Гоггинс, и очень немногие вписываются в мою нишу».
Отчасти он тяготел к телевидению, потому что кино не предлагало ему тех ролей, которые он хотел играть, «и я не был готов ради этого делать десять независимых фильмов». Но он соглашается, что – давным-давно – актёру вроде Уолтона Гоггинса, возможно, было проще стать секс-символом.
«Для этого больше нет места, – говорит он. – Например, Скотт Гленн – где такие актёры? Кто сейчас сексуален? Где Билл Холден? Где Уоррен Оутс? Где Брюс Дерн? Где, чёрт возьми, Николсон, мужик?».
Я упоминаю Рэя Николсона, сына Джека, которого можно увидеть на автобусных остановках и билбордах по всему Лос-Анджелесу в постере к хоррор-сиквелу «Улыбка 2», с широкой ухмылкой Джека Торренса.
«И Скотт Иствуд выглядит точно как Клинт, – говорит Гоггинс. – Это чертовски странно. Я ни на кого не похож. Я похож только на себя».
В 2024 году быть ни на кого не похожим значит: либо ты тот парень, который пытается перехитрить Человека-Муравья, как персонаж Гоггинса в его единственном появлении во вселенной Marvel, либо ты – телевизионный актёр. Но в наши дни – даже в угасающие годы «престижной» кабельной драмы – телевидение по-прежнему даёт актёрам больше свободы для игры, формируя часто более сильную и глубокую связь с умами, сердцами и влечениями зрителей.
«Я имею в виду Джереми Аллен Уайта, – говорит Гоггинс, упоминая звезду «Медведя» как ещё одно лицо, которое «сработало» на телевидении. Он не условно красив. Но у него есть игра. У него есть свой вайб. И он стал сексуальным, потому что он аутентичен. И если люди смотрят на меня так же, я надеюсь, что это потому, что я замечаю в других то, что нахожу сексуальным: жизнь, прожитую полноценно. Жизнь, посвящённую опыту и накоплению этой мудрости. У меня не так много морщин на лице, но у меня их масса на сердце. И я много чего повидал в этой жизни».
Школа, в которую ходит Август, требует общественных работ – 40 часов за учебный год. Август решил отработать свои часы на ферме для лошадей: чистил стойла и работал с лошадьми на тренировках.
«У него, чёрт возьми, есть работа, чувак!» – говорит Гоггинс с явной гордостью.
Гоггинс вырос в провинциальной Джорджии – это всего в двадцати минутах от Атланты, но, по его словам, ощущалось гораздо дальше, – и начал работать в двенадцать лет на стройках и крышах вместе с ребятами с кличками вроде Медведь Хагги и Вуфа. Он много мешал цемент, приобрёл кучу жизненного опыта. Родители Гоггинса развелись, когда ему было три; его отец, который тогда продавал страховки, по его словам, редко был рядом, «так что у меня было много мужчин в жизни, которые подтянулись и как бы заполнили это место». Это были друзья его матери. Рэббит – слесарь, который жил в фургоне. Бибоп – тот, кто взял Гоггинса в тур на одно лето, продавая сундуки для приданого будущим невестам.
«Я вырос среди кучи очень крутых, очень странных людей, и я вообще не знаю как жить по-другому», – говорит Гоггинс. Я предполагаю, что воспоминания о таких парнях, наверное, повлияли на персонажей вроде Малыша Билли; Гоггинс смеётся и говорит: «Да, есть глубокий колодец, э-э-э, разнообразных травм, из которого можно черпать».
«Это мне очень помогло, – продолжает он. – Но я также много времени провёл в одиночестве. В том смысле, что не уверен, спал ли я когда-нибудь в одной и той же кровати больше шести дней подряд, пока не уехал из дома. У меня было много «нянек» по дороге, и я останавливался в домах у разных людей. Мне казалось, что я всегда жду, пока кто-то меня подберёт, понимаешь? Меня вёз кто-то, и я не контролировал свою среду и всё остальное – думаю, всё, чего я когда-либо хотел, – это контролировать свою среду и просто выйти и делать что-то своё.
Когда мы подъезжаем к ферме для лошадей, Гоггинс спрашивает Саммер, чья мать управляет этим местом, как прошёл день у Августа. «Мы его основательно эксплуатировали», – весело отвечает Саммер. Гоггинс говорит: «Хорошо. Идеально».
Август забирается в Sprinter. У него тёмные волосы, он задумчивый, с большим внутренним миром, и явно является продуктом воспитания, совсем не похожего на то, о котором только что рассказывал Гоггинс. Во время ковида он и Гоггинс начали вместе смотреть фильмы Акиры Куросавы, и Август, которому тогда было около десяти, помешался на кино, потом – на японской культуре, а затем на азиатской культуре вообще, и вскоре серьёзно увлёкся Чингисханом. Сейчас он пишет школьное эссе, говорит мне Гоггинс, «о влиянии лошадей на Центральную Евразию, да, дружище?».
«Центральная Евразия, – спокойно говорит Август, – и историческая лингвистика в Трансоксиане и на Северо-Китайской равнине».
Они говорят о скорой поездке в Монголию, чтобы увидеть степи. «Тот факт, что мы вообще это рассматриваем, что это предмет обсуждения – взрывает мне мозг, чувак, – говорит Гоггинс. – Моя мать зарабатывала 12 000 долларов в год. Мы ездили в кемпинг на пляже Панама-Сити во Флориде, потому что мы даже не могли позволить себе нормальный отель».
Мы идём к конюшне седлать лошадей. Надеваем шлемы, Саммер одалживает мне пару сапог для верховой езды и ведёт меня и мою лошадь по солнечной тропе сквозь лес, пока Гоггинс и его сын мчатся вперёд туда, где открывается вид на Катскиллы – настолько впечатляющий, что понимаешь, почему целая школа пейзажистов получила название в честь этого региона.
Гоггинс выглядит на лошади так естественно, как и ожидалось от актёра, чьи наиболее известные работы в основном принадлежат вестерну или нео-вестерну, а Август чувствует себя в седле ещё более уверенно – он может стрелять из лука по мишеням, не теряя галопа. Я спрашиваю его, как он держит поводья, когда делает это, и Август говорит: «Не держу», и несётся прочь. Это ответ в духе юного Гоггинса.
По дороге назад к дому Гоггинс включает Dreaming My Dreams – альбом Уэйлона Дженнингса 1975 года – и подпевает, добавляя удивительно гибкий высокий гармонический голос к ведущей партии Уэйлона в «I’ve Been a Long Time Leaving (But I’ll Be a Long Time Gone)».
Когда мы приближаемся к дому, по обочине идёт женщина в наушниках, рядом с ней резвится большой чёрный лабрадор. Гоггинс притормаживает Sprinter, опускает окно пассажирской стороны и, наклонившись, кричит. «Эй! Эй, любезная! Эй, ты такая горячая. Ты ездишь с незнакомцами?».
«Да», – отвечает женщина. Это Надя Коннерс, жена Уолтона. Она сценарист и режиссёр; они женаты с 2011 года. Собака – Люси, сокращённо от Люси Сержант Пеппер. Он открывает боковую дверь, и Коннерс говорит Люси: «Пойдём в фургон к странному человеку».
Дом Уолтона Гоггинса недалеко. Он построен в 1920-х в стиле шотландского охотничьего домика, говорит Гоггинс, а затем добавляет: «То есть, я думаю, это ещё и было питейным домом».
Уолт Дисней и Бейб Рут пили здесь в своё время. Так же и поэтесса Эдна Сент-Винсент Миллей, чей автограф до сих пор на стене в оружейной комнате, где есть секретный бар. Джоан Кроуфорд оставила подпись прямо на барной стойке, но её отполировали во время ремонта.
Час коктейлей. Гоггинс делает мне водочный мартини. Это его собственная водка Mulholland Distilling; он совладелец компании, которая производит также джин и виски. Коннерс натирает курицу гхи и кладёт её в духовку. Гоггинс готовит чипсы во фритюрнице на говяжьем жире. Я стою рядом и пью напитки Гоггинса.
Это невероятно приятный дом. Грубая паркетная доска повсюду, огромный камин, картины на каждой стене. Награда после многих лет работы. «И вот мы здесь, – говорит Гоггинс, оглядывая гостиную. – Это наша жизнь. И я как бы чувствую себя гостем в этой жизни, потому что меня часто не бывает дома, чтобы ею наслаждаться».
После съёмок «Завучей» в Чарлстоне Дэнни Макбрайд и его друзья и соавторы стали приезжать сюда на праздники. Иногда Гоггинс – который тогда ещё жил в Голливуд-Хиллз – тоже спускался, и они садились, вспоминает Макбрайд, «говорили типа: «Чёрт возьми, как бы круто было уехать из Лос-Анджелеса. Было бы здорово не просто отдыхать здесь, а жить здесь». И Уолтон определённо был одним из сторонников: «Да, это отличная идея».
«Но затем Уолтон этого не сделал, – продолжает Макбрайд, смеясь, – а мы сделали. Он всех зажёг, а потом сам переехал в штат Нью-Йорк вверх по реке».
Макбрайд теперь живёт и снимает в Чарлстоне. Как и Джоди Хилл. Гоггинс признаёт, что это выглядит здорово. «Возвращаться домой каждый вечер, да, – говорит он. – Но я знал в тот день, когда мы уехали из Лос-Анджелеса, что никогда больше не смогу возвращаться домой в свою кровать после работы. Я понял, что это будет насыщенный и очень одинокий переход.
«Так что теперь я работаю, а потом беру время, чтобы побыть с семьёй. И мой сын приезжает и тусит со мной там, где я нахожусь, в течение какого-то времени. Вот так, по частям, по кусочкам, – но всё равно возвращаешься в гостиничный номер один. За успех в любой профессии приходится платить. И ты должен найти мир и гармонию в обоих состояниях. В успехе или без успеха, с семьёй или далеко от семьи. Выбор за тобой, чувак».
По его словам, Гоггинс пришёл в киноиндустрию не потому, что боготворил кино или актёров. Сейчас он их боготворит – дорожит голосовой почтой от Роберта Дюваля после того, как тот посмотрел, как Гоггинс сыграл проповедника-обращающегося-со змеями в «Они Ползут За Тобой» несколько лет назад, дорожит памятью о том, как впервые Сэмюэл Л. Джексон подшутил над ним на съёмках, потому что он понимал, что это означало. («Мы сдружились мгновенно, когда встретились на «Джанго» в 2012, – написал мне Джексон по электронной почте. – Как актёр, мне понравилась его полная отдача персонажу и уникальные актёрские решения, а как человек я считаю его одним из самых по-настоящему душевных людей, которых мне довелось встретить!».) Но что действительно привело Гоггинса в профессию, говорит он, – «желание увидеть мир. Другие культуры. Как люди думают».
Что я помню о перезапуске «Лары Крофт» 2018 года, так это то, как Алисия Викандер пихнула Гоггинса с утёса; Гоггинс же помнит съёмки в Южной Африке, как они пили пиво у дороги и он ставил Al Green для местных ребят, которые никогда прежде не слышали Al Green.
И никто не помнит «Американские Горки» 1997 года, где Деннис Куэйд гнался за серийным убийцей, которого играл Дэнни Гловер, а Гоггинс был в роли помощника шерифа. Но Гоггинс помнит. Он помнит съёмки в Колорадо и то, как он и Тед Левайн «решили смотаться в Техас, чтобы Тед тайком записал людей, говорящих с техасским акцентом. У Теда такой низкий голос – («помните Буффало Билла в «Молчании Ягнят»? Это Тед Левайн)» – «и у него был этот секретный большой микрофон». Он заходил в магазины одежды и просил продавцов подобрать ему размер и тайком их записывал.
Напившись в Амарилло, они танцевали в клубе кантри. Потом, по дороге обратно, зашли выпить в стрип-клуб «размером с два техасских катка для катания на роликах» – там никого не было, кроме одной женщины, которая спросила, хотят ли они, чтобы она станцевала, и они зашли, чтобы просто поболтать, но сказали «да», чтобы не обидеть её, и она прошла милю до другого конца клуба и включила «Little Red Corvette». Даже не раздеваясь. В конце они встали и аплодировали ей.
Вот каким в памяти Гоггинса остался фильм «Американские Горки». А ещё – курение травки в гостиничном номере с Р. Ли Эрми, который играл инструктора в «Цельнометаллической Оболочке» и его истории о Вьетнаме и о тех различных полулегальных приключениях, в которые он ввязался.
Вот почему Гоггинс это делает. Истории. Опыты. Это то, что делает тяжёлые стороны профессии стоящими. Быть перед камерой, по словам Гоггинса, – это как кататься по склону на лыжах. Он чувствует покой между «экшн» и «стоп». Быть одному в гостиничном номере – вот трудность. Всё от дня, когда он принимает предложение сняться в чём-то, до момента выхода на площадку – это тревога, ощущение, что он откусил больше, чем может прожевать.
Я спрашиваю, изменилось ли это со временем.
«Нет».
Ты всё ещё нервничаешь на этом этапе процесса?
«Не то что нервничаю», – говорит Гоггинс. Он называет это «вызывающим паническую атаку» каждый раз.
«Белый Лотос», однако, был другим видом сложности. За ужином с агентами, когда они сказали ему, что Майк Уайт хочет взять его на роль, Гоггинс вышел на улицу, позвонил Коннерс и заплакал. Но потом, каждый день в течение месяцев, до тех пор, пока не прилетел в Таиланд на съёмки, «я хотел уйти. Если не каждый день, то каждую неделю. Я не знаю, как это делать. Это слишком мучительно».
Через несколько недель после этого я смогу увидеть первый эпизод сезона, который выходит в феврале. Там Гоггинс играет угрюмого, замкнутого, невосприимчивого к очарованию отдыхающих мужчину в возрасте Гоггинса с слишком молодой девушкой (Эйми Лу Вуд), которая, кажется, его не очень хорошо знает.
Гоггинс не может рассказать мне много о сезоне. Майк Уайт тоже не может. Чем Уайт делится, так это тем, что этот сезон имеет ту же гибкость (способность быстро приспосабливаться к обстоятельствам) тона, что и предыдущие: он колеблется между смешным и печальным, и он хотел снять Гоггинса, потому что знал, что тот сможет сыграть обе стороны этого уравнения, но в конечном счёте у персонажа Гоггинса «очень искренняя и болезненная сюжетная линия».
«Белый Лотос» – сериал о зажиточных американских отдыхающих и той ноше, которую они тащат с собой на роскошные курорты. Он высмеивает эгоцентризм и привилегированность персонажей и их общее невежество, одновременно уважая их неловкие попытки найти связь и трансцендентность как выражение глубочайших человеческих потребностей.
Это сериал о сексе и деньгах, но также и о смерти. Каждый сезон начинался с мёртвого тела, а затем повествовал о том, как всё оказалось в таком положении; третий сезон, таиландский, начинается с умиротворённого момента, разорванного хаотическим насилием.
Материал тяжёлый. Гоггинс был поклонником сериала и поклонником Уайта. Плюс семь месяцев на пятизвёздочном курорте имели очевидную привлекательность. Только когда он туда попал, он понял, во что ввязался.
Он уже бывал в Таиланде раньше, вот что важно. Он рассказывает эту историю ранним днём – ещё до того, как мы увидели Августа и поехали кататься, когда были только мы и Люси на заднем дворе дома, и когда мы начали говорить о смерти, о том, что значит поддаться финалу, перекалиброваться перед ним.
«У меня в жизни был человек, который покончил с собой, – говорит Гоггинс, и его голос так тих, что мой диктофон почти не ловит его, тих, как звук тлеющей сигареты, – это была моя жена».
«Это очень сложная история», – говорит он. Её звали Лиэнн Найт; они поженились в 2001, а в 2004 она пропала.
«И в конечном итоге выяснилось, что это было её решение, – продолжает Гоггинс, по-прежнему тихо. – И да – я думал, что для меня это было необратимо. Жизнь по ту сторону этого. И я провёл следующие три года, ища оправдание – не чтобы покончить с собой, но, по сути, подвергая себя сомнительным ситуациям, не с наркотиками, ничего такого, просто жизненный опыт и путешествия. Я действительно объездил весь мир».
Он ездил во Вьетнам, Камбоджу и в конце концов в Индию, но начал с Таиланда. Когда он взял роль в «Белом Лотосе» примерно через двадцать лет после трагедии с первой женой, он знал, что будут снимать там, но тот факт, что всё замкнётся, не дошёл до него, пока они не приехали к первой локации.
«На первом острове, где мы жили, я понял, что уже был на этой дороге раньше. А на следующем острове я понял, что точно был на этом пляже. Я знаю этот настил. И всё возвращалось».
Всё достигло кульминации в последнюю ночь съёмок Гоггинса, которая проходила в Бангкоке на берегу реки Чаупхрая.
«Мы подъехали к причалу, – вспоминает Гоггинс, – и я такой: «Я знаю этот причал. Что? Окей. Да. Нет. Я знаю его. Боже. Это та комната, в которой я жил двадцать лет назад. Это мой балкон. Это то место, где я оказался в самый первый день, когда приехал сюда двадцать лет назад, и мне тогда было так больно, чувак».
«Мы вышли из лодки, – продолжает он, – и именно там мы снимали, чувак, – всё оборудование было буквально прямо перед отелем, который я выбрал двадцать лет назад в Интернете, на этой маленькой улочке в этом крошечном районе».
«Я не знаю, – говорит он. – Думаю, у меня ещё не было времени полностью исследовать симметрию между этими двумя людьми, появившимися в одном и том же месте, разделёнными двадцатью годами. И жена, и ребёнок, и покой, и всё остальное».
Ты чувствовал, что ты – это тот же самый человек, что стоял на том балконе?
«Я об этом думал в тот день, – говорит Гоггинс. – Я думал: «Боже, хотел бы я обнять того парня. Хотел бы я шепнуть ему на ухо: «Ты будешь в порядке. Жизнь продолжается, и она продолжается для всех, если ты сможешь просто держаться, принять вызов и продолжать идти по тому пути, по которому идёшь, и продолжать искать ответы».
После ужина мы сидим у камина. Гоггинс выпускает сигаретный дым в дымоход. Коннерс тянет из его пачки American Spirit. Я травлю байки про свой мотель, который был покрашен и продезинфицирован, но очевидно раньше там бывали места, где можно было увидеть, как какой-нибудь приглашённый телевизионный гость умирает от рук персонажа Уолтона Гоггинса – два выстрела в затылок от Шейна Вендрелла или Бойда Краудера.
«У нас в семье есть такая давняя шутка», – говорит Коннерс. Она вспоминает какую-то часть Лос-Анджелеса, и Гоггинс всегда говорит: «Да – я там везде снимался». Большая часть из этих мест была в сериале «Щит», который в 88 эпизодах семи сезонов очень полно использовал бесконечный запас складов и переулков Лос-Анджелесса.
«Мы снимали везде», – говорит Гоггинс.
«В скольки штатах ты снимался?», – спрашивает Коннерс.
«Ладно, – отвечает Гоггинс. – Это будет интересно для твоей статьи. В союзе 50 штатов, да? Я скажу, что работал в 30, по самым скромным подсчётам, – но давайте скажем 36 из 50».
Он и Коннерс перебирают их, называя. Я не уверен, насчитал ли я 36 штатов, но список мест, где он не снимался, короток: Флорида, Аляска, обе Дакоты и все штаты, начинающиеся на «I».
Ничто из этого не было обещано, и всё же вот он – сидит в большом старом красивом доме, перечисляя места, где побывал, пока Джонни Кэш поёт «I’ve Been Everywhere».
«Когда я говорю, что моя жизнь невероятна, – говорит актёр, – ни один букмекер в Лас-Вегасе бы не принял такую ставку: что я когда-нибудь, когда-нибудь, когда-нибудь буду жить той жизнью, что у меня была. И я не принимаю это как должное, чувак. Если моя жизнь закончится завтра, не плачьте обо мне, потому что Бог, кто бы он ни был, всегда за мной присматривал. И защищал меня. Я был так часто одинок в своей жизни. Я был ребёнком с ключом от дома, как только убедил маму, что нянька мне не нужна. Мне было восемь, когда я сказал ей: «Слушай, я сам справлюсь». И она такая: «Ладно, просто позвони, когда придёшь домой».
«И моя мать работала в службе занятости, помогая людям найти работу, – продолжает он. – И это просто одна из тех вещей. Твоя мать зарабатывает 12 тысяч долларов в год долгие годы, пока однажды её не увольняют. И тогда она уже не в состоянии обеспечить тебя ничем, кроме отопления – что было под вопросом – и кучи любви. И, полагаю, способности верить в себя, когда её рядом не было».
Он сдерживается. Пытается не плакать. «Но она дала мне это. И я, и я, знаешь, первый раз, когда я заработал, – его голос дрожит на последнем слове, – больше денег за один день, чем моя мать зарабатывала за год, – это был и величайший, и худший день в моей жизни».
Сквозь слёзы он продолжает: «Что я делаю? Я просто рассказываю истории. И некоторым людям они нравятся». Долгая пауза. Ещё слёзы. «И эта женщина работает каждый день, чтобы содержать ребёнка, которого она даже толком не видит».
Он может только быть благодарен – и он знает, что все в интервью говорят, что они благодарны, ну а как иначе – но именно поэтому он всегда старался выкладываться даже тогда, когда никто не смотрит – что, конечно, и делает Уолтона Гоггинса тем парнем, которого все помнят, даже когда он не звезда фильма. «Я никогда не ожидаю, что кто-то будет что-то смотреть, – говорит он, – А потом вдруг люди смотрят и связывают все эти точки».
Я предполагаю, что, наверное, нет смысла и пользы задавать себе вопрос «Почему я?» и копаться в этом слишком глубоко. Гоггинс соглашается, но затем добавляет: «Но не думаю, что ответ – «А почему не я?». Я не думаю, что это ответ. Это обычный ответ. Я не знаю. Но раз уж это я, я сделаю всё, что смогу, чтобы почтить тот факт, что это я».
Парень, который должен был умереть в пилотной серии «Правосудия», говорю я.
«Меня должны были убить после первого эпизода «Щита»! – восклицает Гоггинс с неким настоящим изумлением и ужасом в голосе, как будто это было настоящее смертельное происшествие, которого он едва избежал, и в некотором смысле так и было.
«Всё! «Правосудие» – всё, – говорит актёр. – У меня в жизни так много раз случалось такое. Столько ролей, где люди меня не любили, пока не полюбили. И я просто перестал заботиться о том, что думают люди, и делал своё дело. Я делал это два дня назад на работе, и сделаю через три недели, когда вернусь на работу. Это всё, что я умею».
Приходи и работай так, будто у тебя ничего нет.
«Мне комфортнее, – говорит Гоггинс, – когда я захожу с тыла».
Он выбрасывает последний окурок в огонь. Через несколько минут мы распрощаемся. Он побродит по дому некоторое время и рано или поздно пойдёт в кровать. Vacilando до самого конца.
Автор оригинальной статьи: Алекс Паппадемас.
По материалам ресурса GQ.