Вадим садился завтракать, когда раздался звонок его мобильного телефона.
- Вадик, у меня для тебя важная новость! – заявила сыну Марина Михайловна.
- Слушаю тебя, мама…
- Итак, Вадим, я решилась наконец-то продать свою квартиру! Как тебе новость?
- Без комментариев, мама!
- Это почему ещё? – в голосе Марины Михайловны зазвучала обида, смешанная с раздражением. Она ждала любых реакций, но только не этой ледяной стены.
Вадим отодвинул тарелку. Яичница внезапно показалась ему несъедобной.
- Почему? Потому что это квартира отца. Потому что ты хочешь избавиться от последнего, что от него осталось. Потому что ты даже не посоветовалась. – Он говорил отрывисто, глядя в стену, а не в экран телефона.
- Вадим, не драматизируй! – парировала мать, но в её тоне появилась трещинка неуверенности. - Папы нет уже пять лет. Я живу одна в трёхкомнатной квартире, за которой нужен постоянный уход. Это просто непрактично. Да и деньги…
- А, деньги! – Вадим язвительно рассмеялся. - Вот мы и добрались до сути. Тебе нужны деньги. На что? На новую жизнь? На путешествия с этим… как его… Сергеем Петровичем?
Наступила тяжёлая пауза. Вадим услышал, как мама резко вздохнула.
- Ты не имеешь права так со мной разговаривать, – её голос задрожал, но не от слёз, а от сдерживаемого гнева. - Ты живёшь своей жизнью в своём уютном мирке. Ты приезжаешь раз в месяц на обед, как в музей, и думаешь, что этого достаточно. Ты не знаешь, каково это – каждый вечер возвращаться в квартиру, где в каждом углу – тень. Где в шкафу ещё висят его пиджаки, а в гараже пылится его инструмент!
- И ты решила просто сбежать? Продать и сбежать? – вскричал Вадим. - Мама, это наша общая память! Моё детство! Там моя комната! Там мы все… - Он запнулся, не в силах выговорить «были счастливы».
- Память не в стенах, Вадим! Она – в нас. А стены… стены просто напоминают о том, чего уже нет. – Марина Михайловна говорила теперь тише, устало. - Мне больно. Понимаешь? Мне физически больно там находиться. Я задыхаюсь. Я продаю не память, я продаю боль.
Вадим молчал, сжав кулаки. Его гнев медленно уступал место чему-то другому – острому, колючему чувству вины. Он никогда не думал об этом с такой стороны.
- И что теперь? – спросил он глухо. - Куда ты переедешь?
- Пока не знаю. Возьму что-то маленькое. Или… может быть, в другой город. Сергей Петрович… – она запнулась, чувствуя, как напрягся сын на другом конце провода.
- Понятно, – прошептал Вадим. - Всё очень понятно. Значит, так: ты продаёшь наше прошлое, чтобы построить будущее с чужим человеком.
- Он не чужой! – вспыхнула мать. - Он поддерживает меня уже два года, пока ты был «очень занят»! Ты хочешь, чтобы я вечно носила траур? Ты хочешь, чтобы я замёрзла в той квартире, как муха в янтаре?
- Я хотел, чтобы ты поговорила со мной, прежде чем принимать такое решение! Как с семьёй! – его голос сорвался. - Вдруг я захочу что-то оставить на память? Не просто какую-то безделушку, а… я не знаю… папину библиотеку? Его чертёжный стол? Или ты уже всё разобрала и выбросила?
Ещё одна пауза, на этот раз полная стыда.
- Я… я начала разбирать вещи, – тихо призналась Марина Михайловна. - Но не выбросила. Ничего не выбросила. Я просто не знала, как тебе предложить… Ты же всегда отмахивался.
Вадим закрыл глаза. Он вспомнил, как в прошлый раз, забирая коробку со своими старыми учебниками, раздражённо сказал: «Мама, не надо мне сейчас всё это показывать, у меня дедлайн». Он сам выстроил эту стену.
- Ладно, – выдохнул он, и в этом слове была вся усталость мира. - Продавай. Делай, что хочешь. Ты права – это твоя жизнь. Твоя квартира.
- Вадик… – в голосе матери послышалась мольба, страх перед этой внезапной капитуляцией, которая была страшнее ссоры.
- Я приеду в субботу, – перебил он её, уже вставая из-за стола. Холодная яичница смотрела на него пустым, жёлтым глазом. - Помогу разобрать вещи. Папины… наши вещи. Чтобы ты ничего не выкинула поспешно.
- Хорошо… Спасибо, – прошептала она.
- До субботы, мама.
Он положил трубку. Тишина в его собственной уютной кухне стала громкой и давящей. Он подошёл к окну и уставился на серый город. Ощущение было такое, будто только что рухнул какой-то невидимый маяк, освещавший путь назад, в гавань детства. Теперь этот путь был закрыт. Навсегда. А впереди была только пугающая, взрослая пустота, в которой его мать… и он сам… должны были искать новый дом.