Воспоминания Екатерины Николаевны Моллер, рожденной Муравьевой
Первое событие, которое я сознательно помню, случилось когда мне было, полагаю, не более двух лет (1816); как теперь помню: я сижу в красной колясочке, меня возят по саду, в деревне у дедушки, Николая Михайловича Мордвинова, отца моей матери (Екатерина Николаевна Муравьева); колясочка опрокинулась и я выпала, но не ушиблась, а заплакала.
После этого, помню, мы в Новгороде, в губернаторском доме, - отец мой, Николай Назарьевич Муравьев, был там губернатором. Однажды вечером, мать моя взяла меня на руки, поставила на стул, надела на меня красный сарафан, повязку на голову и красные, шитые золотом, башмаки, которые мне очень нравились, и повела меня в большую очень светлую залу, где играла музыка и было много наряженных детей.
Мать велела мне дать руку одному мальчику, но я не захотела, потому что у него были надеты перчатки, и расплакалась; меня унесли из залы.
Еще помню, что однажды утром вошли к нам в залу священники и много монашенок и запели; это было Рождество; я испугалась, закричала и убежала в детскую, где спряталась под кровать; няня вытащила меня оттуда и посадила к себе на колени. Потом помню, - мы уже в Петербурге.
Однажды мать поставила меня и сестер моих Александру и Веру на колени перед образом и учила нас молитве: "Пресвятая Троица, помилуй нас".
Затем воспоминание переносит меня в деревню Ратчино. Я сижу подле мамы, в саду, с куклою на руках, а мама шьет ей очень красивое, пестрое одеяло; потом помню себя опять в Петербурге. Я больна и лежу в кроватке около мамы; у меня, как я после узнала, была скарлатина и я прохворала долго; помню, что раз я проснулась и мама принесла мне в чашке бульону и поила меня им с ложечки; он казался мне очень вкусным, я смотрела на маму и чувствовала, что я ее очень люблю.
После этого помню, что однажды мать моя поехала с отцом в дедушке на обед, а вечером, когда они возвратились домой, нашу бедную маму двое вели под руки и она была совсем согнувшись; я испугалась, нам сказали, что мама больна; мы просились к ней, но нас не пустили в ее спальню, как всегда; мне было очень скучно. Вскоре после этого, как-то утром, слышу няня говорит кому-то: - Какая барыня бледная, она померла.
Хотя я не совсем поняла смысл этих слов, но они поразили меня и я крепко заплакала и закричала; няня взяла меня на руки, ласкала меня, но я была неутешна; я до сих пор помню горестное чувство, наполнившее тогда мою детскую душу.
Дядя (Александр Николаевич Мордвинов), помнится, давал мне с ложечки сахарную воду; кажется, я заснула и не помню как успокоилась. Мы опять стали проситься к маме, но нас не пускали; старший брат мой, Николай (здесь Н. Н. Муравьев-Амурский), плакал. Мы спрашивали, - где мама?
- Она у Бога, - ответили нам.
Мне было скучно, что я ее более не увижу. Мы просились к отцу; нам сказали, - папа нездоров. Мы очень скучали.
После этого, помню, что тетя, сестра моего отца, Е. Н. Девятнина, повезла нас в деревню: двух моих сестер, меня и маленького нашего брата с кормилицей. Мы сидели и лежали в большой, удобной, мягкой карете и нам это очень нравилось.
Помню, как мы приехали в деревню, принадлежавшую отцу нашему, в маленький домик, к другой тетке, Ольге Назарьевне Набоковой, также родной сестре моего отца. Там нам было тепло и хорошо и мы стали жить у этой тети, летом, в деревнях моего отца - Ратчине и Боре, а зимою в Новгороде. Помню, как она нас берегла, сама учила нас читать, писать и постепенно всем другим наукам.
Так жили мы у нее долгое время; радостные дни были для нас, когда отец и два старшие наши брата приезжали к нам на праздник из Петербурга в Новгород или в деревню; мы обожали отца и крепко любили братьев и нам бывало очень скучно, когда они уезжали.
Один раз, вскоре после их приезда, тетя вышла в нам и говорит: "Знаете ли, дети, у вас будет скоро молодая мама; папа ваш женится на Betsy Моллер (здесь Елизавета Антоновна Моллер)". Мы спросили, - какая она, добрая ли?
На это гувернантка наша, знавшая ее, отвечала, что она добрая, молодая и красивая. Мы обрадовались и хотели ее видеть; желание наше исполнилось. Отец наш вскоре написал тете, чтобы она приехала с нами в Петербург, - мы отправились, насколько помню, это было весною. В Петербурге мы увидели нашу молодую маму, она нас обласкала, подарила нам красивые куклы и разная игрушки; мы ее полюбили.
Петербург нам очень понравился, но на лето мы уехали опять с тетей в деревню, куда на этот раз, вскоре, приехал погостить и отец с нашей молодой мамой. Мы были вне себя от радости; всякий день гуляли с ними по саду, по полям; за то день их отъезда нас очень сокрушил, впрочем, ненадолго.
Забыла упомянуть об одном, довольно интересном, эпизоде, случившемся во время нашего пребывания с тетей, летом, в Бору, который находился недалеко от Грузина, имения графа Аракчеева.
В то время Аракчеев был в большой силе; отец мой, по воле государя, служил у него. Аракчеев очень уважал отца моего, говорят, даже боялся его и, приезжая в Новгород по службе, всегда заезжал к тетушкам, говоря: "Я желаю видеть детей Николая Назарьевича Муравьева, чтобы ему привезти добрую весть о них".
Зная, что имение наше находится поблизости от его Грузино, он был так любезен, что просил тетю раз навсегда, ездить туда с нами летом, когда вздумается погулять, и даже гостить там, чем мы и пользовались и не раз ездили в Грузино на пароходе с нашими соседями, которые, по приглашению тети, присоединялись к нам с их детьми.
Веселились мы там по-царски; нас угощали всевозможными яствами, лакомствами и разными редкостями. Дом и сад в Грузино были великолепные и мы были там как дома; принимала нас известная Настасья, которая нам и прислуживала.
Однажды утром, мы пошли играть в сад; нас поставили на скамейку к решетке сада. Скоро проехала мимо нас, довольно тихо, коляска, в которой сидел государь Александр Павлович, которого мы видели первый раз, и граф Аракчеев, который громко сказал государю: "Вот дети Николая Назарьевича Муравьева".
Государь ласково поклонился нам, а мы и тетя наша были этим очень довольны.
Осенью 1824 года, отец опять написал тете, чтобы она приехала с нами в Петербург, этот раз, уже навсегда. Мы были счастливы тем, что более не будем расставаться с отцом и братьями, которых мы любили всею силою нашей детской души.
Как теперь помню, мы приехали в Петербург под вечер, подъехали в большому дому на набережной Невы и поднялись по большой, прекрасной лестнице в бельэтаж, в большое нарядное зало с колоннами. Отец вышел нам навстречу, обнял нас; тут была и молодая наша мама и другие родные, которые все нас ласкали; нам было очень радостно.
Помню, как нам не хотелось идти спать, но тетя отправила нас с гувернанткой.
Утром мы проснулись в восхищении при мысли, что мы в Петербурге и больше не уедем из него, и тотчас запели наши детские песни, что было у нас в обыкновении. С этого дня началась для нас новая жизнь, раздольная, веселая.
Дедушка наш был большой хлебосол и весьма гостеприимный, он любил, чтобы у него в доме было людно, чтобы все были веселы и кушали вдоволь, большие и малые. Дом был нас собственный, огромный, в четыре этажа, мы занимали его весь одни; нас было у отца десять человек детей; комнаты у нас были большие, нарядные, удобные, - было, где бегать, играть и резвиться.
Нам взяли новую гувернантку француженку, очень добрую, и разных учителей. Мы стали гораздо больше учиться.
Со старшими братьями мы еще не виделись и с нетерпением ожидали субботы. Наконец, в четыре часа приехали братья Николай и Валериан из Пажеского корпуса; наша радость свидания с ними, после долгой разлуки, была невыразима. Начались рассказы, расспросы, игры; нас было три сестры и три брата, младший брат тоже присоединился к нам, мы играли во всевозможные игры, даже в солдаты, играли и бегали до упада и веселились райски.
Так протекала наша детская жизнь несколько лет сряду весело и беззаботно.
Однажды утром, то было осенью, мы готовились ехать в танцкласс к родителям нашей belle-mère, морскому министру Моллеру, на Английскую набережную, как вдруг началось наводнение.
Слышим пушечные выстрелы из крепости; вода показалась на набережной и мы не могли ехать; сели на окно и стали с ужасом смотреть на реку, которая разлилась до нашего дома. Вдруг кто-то закричал: "Вода в нижнем этаже, в комнатах наших братьев", - но, к счастью, они были в корпусе.
Мы перепугались. На Неве поднялась страшная буря, по реке неслись лодки с людьми, доски, мебель, крыши, целые домики, оторванные плашкоуты с людьми, которые поднимали руки к небу, прося о помощи. Зрелище было ужасное. Мы были в большом страхе; к вечеру наводнение стало уменьшаться и мы легли спать; проснувшись поутру, с радостью увидали, что наводнение кончилось.
Вскоре после этого, дорогая наша тетя, О. Н. Набокова, уехала от нас к своей дочери, которая была замужем в Новгороде. Горько было нам расставаться с нею, мы любили ее, как вторую мать, которую она нам заменяла в течение нескольких лет; она была наша истинная благодетельница.
Мы продолжали учиться и занимались много, но, любимые наши дни, были суббота и воскресенье, когда приезжали к нам из корпуса старшие братья. Брат Александр учился еще дома и был всех нас моложе, но потом он поступил в лицей.
Летом мы переехали с мачехой нашей в Ораниенбаум, на дачу к ее родителями на пароходе, который был в распоряжении ее отца. Наш отец оставался постоянно в Петербурге, не имея времени, по службе, отлучаться из города.
На даче мы очень веселились, нас было много детей вместе. В саду, у деда Моллера, всякий день играл оркестр музыкантов-моряков; мы часто ездили в Петергоф на гулянья, на царские праздники, на иллюминации, которые нас восхищали; мы помещались там в кавалерственном доме, который отводили отцу, а он, наша belle-mère и ее родители отправлялись во дворец; также и брат Николай, который 13-ти лет был уже камер-пажом.
По возвращении нашем осенью в Петербург, мы поехали, однажды, в воскресенье, по обыкновению, обедать к родителям мачехи; там мы услышали печальную весть о том, что государь Александр Павлович скончался в Таганроге; все были печальны.
Через несколько дней после этого, приходит утром няня нас одевать и говорит, что наш папа уехал рано утром во дворец, а от belle-mère мы узнали, что он поехал присягать новому государю Николаю Павловичу.
Долго ждали мы отца, но он не возвращался; мы очень беспокоились; вдруг слышим, что мимо нашего дома, по Гагаринской набережной, несутся кавалерия, артиллерия, идет пехота по направлению к Зимнему дворцу. В это время вбегают няня и горничная и говорят: "Бунт на Дворцовой площади, там стреляют".
Мы хотели бежать к нашей belle-mère, но гувернантка нас не пустила, говоря, что она не совсем здорова и что не надобно ее беспокоить. Наконец, довольно поздно вечером возвратился отец, - мы обрадовались, он нас поцеловала, благословил и послал спать.
На другой день утром входит в детскую наша belle-mère и говорит: - Знаете ли, дети, вчера был бунт на Дворцовой площади, там стреляли из заряженных ружей и пушек; и знаете ли кто спас нашу царскую фамилию? Мой двоюродный брат, полковник Александр Фёдорович Моллер; папа ваш рассказал мне как это было.
Мой cousin, А. Ф. Моллер, полковник л.-гв. Финляндского полка, был дежурным по караулу, со своим батальоном, в Зимнем дворце. Вдруг подходит к нему молодой кавалерийский офицер, с командою, и говорит, что "он послан сменить внутренний караул в царских комнатах и спрашивает, где ход к ним, что он его не знает".
Мой двоюродный брат усомнился в нем, но скрыл это и указал ему совершенно противоположный и дальний ход через Эрмитаж и, вслед за тем, послал своего офицера предупредить коменданта дворца, генерала Мартынова (Павел Петрович), и министра двора (?), князя Волконского (Петр Михайлович), чтобы поспешно были приняты меры для задержания подозрительного караула, направленного им через Эрмитаж.
Вследствие этого, была выслана немедленно, по указанному ходу, команда навстречу кавалерийскому караулу, который и был задержан; оказалось, что это были переодетые изменники и злоумышленники, посланные начальством своим для совершения ужасного злодеяния, на погибель всей нашей царской фамилии; все сановники, находившиеся тогда во дворце, сделались бы жертвою изменников: письменное приказание об этом было найдено у офицера, ведшего караул, который во всем сознался.
На другой день после бунта, когда все миновало, 15-го декабря 1825 года, было назначено всем представляться новому государю Николаю Павловичу. Когда государь вошел в зало, он подозвал полковника Моллера и обратился ко всем присутствовавшим со следующими незабвенными словами:
- Вот молодой офицер, которому я обязан тем, что имею сегодня удовольствие говорить с вами, и который доказал, что не довольно быть усердным и преданным, но надобно еще быть и умным. В этот день полковник Моллер был назначен флигель-адъютантом.
Все это потом рассказал нам наш отец, который был в то время статс-секретарем и начальником собственной Его Величества канцелярии; он находился 14-го декабря во дворце и был всему свидетелем; а 10 лет спустя, когда я сделалась женою Александра Фёдоровича Моллера, бывшего в то время уже командиром л.-гв. Егерского полка, он подтвердил мне все рассказанное выше, а равно и незабвенные слова государя Николая Павловича.
Окончание следует