Мне принесли старые настенные часы. Не антиквариат, а обычные советские, «Молния», с квадратным деревянным корпусом и разбитым стеклом. Заказчица, пожилая женщина с твёрдым взглядом, сказала коротко:
—Не идут. И стучат внутри что-то. Как будто кость в них застряла.
Она ушла,оставив на столе тяжёлый свёрток. Я развернул. Часы действительно стучали — при каждом движении внутри что-то перекатывалось с глухим, сухим постукиванием. Не металл. Что-то более глухое.
Я часовщик. Чинил всё: от ходиков до швейцарских хронографов. Но эти «Молнии» — они как люди моего поколения. Надёжные, простые, с железным желудком-механизмом. И скелетом из пыли и памяти.
Аккуратно снял заднюю стенку. Пахнуло старым деревом, машинным маслом и… чем-то ещё. Сладковатым, как сухие травы. Механизм был в порядке, только маятник застыл. А на дне корпуса, в слое пыли, лежал не винтик. Маленький, вытянутый предмет. Я взял пинцетом, вытащил на свет.
Это был зуб. Человеческий зуб. Клык, точнее. С желтоватой эмалью, с аккуратно запломбированным жевательным краем. Он лежал у меня на ладони, тёплый от дерева и странно живой.
Часы стучали зубом. Шутка, достойная абсурдистского рассказа. Но я не смеялся. Я сидел и смотрел на эту кость, забытую внутри механизма, отсчитывающего время.
Заказчица оставила телефон. Я набрал.
—Нашёл причину стука, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это… посторонний предмет.
—Что именно? — спросила она без удивления.
—Зуб. Человеческий.
На том конце провода повисла тишина.Потом тяжёлый, не то чтобы вздох, а скорее выдох.
—Догадывалась. Спасибо, что не выбросили.
—Чей он?
—Моего мужа. Лёши. Он их вешал, часы-то. В нашей первой квартире, в семьдесят третьем. Только повесил, а у него этот клык и выпал. Совпадение, конечно. Он смеялся, говорил: «Вот, время меня съедает». Бросил его внутрь, для смеха. А часы пошли. И шли тридцать лет. Пока он не умер.
Я смотрел на зуб. Представлял этого Лёшу, молодого, смеющегося, бросающего выпавший зуб в тёмный корпус часов. Жест озорной, почти детский. И эти часы шли, отмечая его дни, годы, седины, пока где-то внутри у них не лежала эта маленькая часть его тела. Как свидетель. Как тайный пассажир.
— Он умирал долго, — тихо говорила женщина в трубке. — Рак. А часы в той комнате стояли. И как только он… ушёл, они остановились. В тот же день. Батарейки я не меняла, думала, совпадение. Потом поменяла — не идут. И стучать начали. Как будто он там, внутри, просится обратно.
Я молчал. В мастерской было тихо, только тикали десятки других циферблатов, каждый со своей историей. Но эта — была особенной.
— Что мне с ним делать? — спросил я наконец. Спросил не как мастер, а как человек, который случайно нашёл чужую тайну.
—То, что считаете нужным, — сказала она. — Можете выбросить. Можете оставить в часах. Я… я не могу на него смотреть. Для меня он — как щепка от корабля, который уже утонул.
Она положила трубку. Я остался наедине с этим клыком. И с часами, которые молчали.
Я не стал его выбрасывать. И не стал класть обратно. Я взял крошечную коробочку из-под часового винтика, выстлал её мягкой тканью, положил туда зуб. А часы починил. Оказалось, сломался простой штифт в маятнике. Заменил. Завёл. Маятник качнулся, мерно, гипнотически. Тик-так. Тик-так.
Они снова пошли. Без своего тайного груза.
Когда женщина пришла за часами, я отдал ей коробочку отдельно.
—Решайте сами, — сказал я. — Механизм исправен.
Она взяла часы,а коробочку подержала в руке, как взвешивая что-то.
—Спасибо, — сказала она. И ушла, не взяв коробочку. Она осталась лежать на столе, рядом с банкой с часовыми пружинками.
Теперь эта коробочка стоит у меня на полке. Иногда, когда застревает какая-нибудь тонкая работа, я беру её в руки. Не открываю. Просто держу. Она напоминает мне, что мы чиним не механизмы. Мы чиним время. Вернее, те странные, хрупкие ловушки для времени, которые создают люди. Часы, фотографии, письма. Или вот — зуб, брошенный в темноту на удачу.
И иногда время само оставляет в этих ловушках свои свидетельства. Частицы. Кости. Чтобы кто-то, случайный человек в тихой мастерской, нашёл их и на мгновение почувствовал тяжесть не своей жизни. Услышал эхо не своего смеха в сухом стуке кости о дерево.
Я не знаю, что делать с этим зубом. Может, когда-нибудь вставлю его в новые часы. Как талисман. Как напоминание, что внутри каждого механизма, отсчитывающего секунды, может жить тихий, окаменевший кусочек чьей-то радости. Или боли. Который, несмотря ни на что, хочет, чтобы время продолжалось.