Мама попала в больницу в конце апреля. Ничего страшного, просто обострение, но врачи сказали, что ей нужно полежать недели две, пройти курс процедур. Я с братом Игорем приехали к ней в первый же день, принесли фрукты, журналы, сменную одежду. Мама выглядела усталой, но держалась бодро.
Она взяла меня за руку и сказала тихо, чтобы Игорь не слышал.
Лена, приглядывай за квартирой. Полей цветы, проветривай. И главное, не трогай сундук в кладовке. Слышишь? Ни за что не открывай.
Я кивнула, хотя меня удивила её серьёзность. Про этот сундук мы знали с детства. Старый деревянный, обитый потемневшим железом, с тяжёлым замком. Он всегда стоял в кладовке, накрытый каким-то старым пледом. Мы с Игорем в детстве пытались его открыть, но мама строго запрещала даже подходить к нему. Говорила, что там хранятся очень важные вещи, и что когда-нибудь, может быть, она нам всё расскажет. Но так и не рассказала.
Прошла неделя. Я каждый день приезжала к маме, носила ей домашнюю еду, потому что больничную она терпеть не могла. Игорь заходил реже, у него работа, семья, дети. Но однажды вечером он позвонил мне.
Лен, мне нужно забрать из маминой квартиры старый альбом с фотографиями. Хочу показать Мише деда, он как раз спрашивал. Ты не могла бы открыть мне дверь завтра?
Я согласилась. На следующий день мы встретились у маминого подъезда. Поднялись, я открыла квартиру ключами, которые мама мне дала. Пока Игорь искал альбом в шкафу в зале, я пошла на кухню поливать цветы. И тут услышала его голос из кладовки.
Лена, иди сюда.
Я пошла. Игорь стоял возле сундука и смотрел на него так, будто видел впервые.
Ты помнишь, как мама всегда запрещала его трогать?
Конечно помню.
А интересно, что там внутри?
Я нахмурилась.
Игорь, мама просила не трогать.
Он усмехнулся.
Лена, нам по сорок лет. Мы уже не дети. И потом, а вдруг там что-то важное? Документы какие-нибудь, которые могут понадобиться?
Я колебалась. С одной стороны, мама действительно очень серьёзно меня предупреждала. С другой стороны, Игорь был прав. Мы взрослые люди, и имеем право знать, что скрывает наша мать.
Попробуй открыть, сказала я наконец. Только аккуратно.
Игорь присел на корточки и попытался поднять крышку. Замок не поддавался. Он пошёл на кухню, принёс какие-то инструменты, повозился минут десять. Наконец замок щёлкнул. Игорь откинул крышку.
Внутри пахло пылью и чем-то старым, затхлым. Лежали какие-то вещи, завёрнутые в газеты, стопки писем, перевязанные лентой, фотографии. Я присела рядом с братом, и мы начали аккуратно разбирать содержимое.
Первым делом попались письма. Я развернула одно наугад. Почерк был мужской, красивый, старомодный. Письмо начиналось словами "Моя дорогая Катя". Мою маму зовут Екатерина, но отец всегда называл её Катюша, а не Катя. Я пробежала глазами по строчкам. Какие-то нежности, признания в любви, тоска по встрече. Датировано письмо было тысяча девятьсот семьдесят третьим годом. Тогда маме было девятнадцать.
Смотри, сказал Игорь и протянул мне фотографию.
На снимке стояла молодая мама, совсем девчонка, в лёгком платье, а рядом с ней высокий парень в джинсах и рубашке. Они обнимались и смеялись. Я перевернула фото. На обороте выцветшими чернилами было написано "Я и Витя, Крым, семьдесят третий".
Кто такой Витя? спросил Игорь.
Я пожала плечами. Никогда не слышала, чтобы мама упоминала кого-то с таким именем. Мы продолжили разбирать сундук. Нашли ещё фотографии, ещё письма, какие-то билеты в кино, засушенные цветы. Всё это явно относилось к маминой юности, к той жизни, о которой она нам никогда не рассказывала.
А потом я наткнулась на конверт. Большой, плотный, жёлтый от времени. Открыла его. Внутри лежали документы. Я вытащила первый лист и начала читать. Это было свидетельство о рождении. Ребёнок мужского пола, родился в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году. Мать — Екатерина Сергеевна Морозова. Отец не указан.
Морозова это девичья фамилия мамы. Я посмотрела на Игоря. Он побледнел.
Это что, у мамы был ребёнок? До нас?
Я молча протянула ему свидетельство. Он прочитал, потом взял следующий документ из конверта. Это была справка из роддома, потом какие-то бумаги о передаче ребёнка на усыновление. Подпись мамы внизу, дрожащая, неровная.
Она отдала его, прошептала я. Родила и отдала.
Игорь встал, прошёлся по кладовке.
Не может быть. Мама никогда ничего не говорила. Ни слова.
Я тоже поднялась, держа документы в руках. В голове крутились мысли. Значит, у меня есть старший брат. Или был. Кто он? Где он? Жив ли? Почему мама отдала его?
Я снова взяла письма, стала читать внимательнее. Этот Витя писал маме почти каждую неделю. Клялся в любви, строил планы на будущее, обещал приехать. А потом письма резко обрывались. Последнее было датировано мартом семьдесят четвёртого года. Как раз перед рождением ребёнка.
Он её бросил, сказала я вслух. Узнал, что она беременна, и исчез.
Игорь взял у меня последнее письмо, прочитал.
Может быть. А может, что-то другое случилось. Мы не знаем.
Мы провели в кладовке ещё час, перебирая содержимое сундука. Нашли детскую распашонку, крошечную, выцветшую. Нашли открытку с поздравлением с рождением сына, от кого-то по имени Валя. Нашли тетрадь, в которой мама вела что-то вроде дневника. Я открыла её наугад. Запись от июня семьдесят четвёртого года.
"Сегодня подписала бумаги. Моего мальчика забрали хорошие люди, говорят. У них не получаются свои дети, а мой им нужен. Я смотрела на них и думала, что они дадут ему то, чего я дать не могу. Дом, семью, отца. А у меня что? Комната в коммуналке, работа за копейки, родители, которые отреклись от меня. Витя не объявляется уже три месяца. Наверное, это правильно. Наверное, так будет лучше для него. Но почему так больно?"
Я закрыла тетрадь. У меня комок стоял в горле. Игорь сидел на полу, обхватив голову руками.
Что мы теперь будем делать? спросил он.
Я не знала. Часть меня хотела немедленно поехать в больницу и спросить маму обо всём. Другая часть боялась причинить ей боль, ворошить то, что она так старательно прятала всю жизнь.
Надо поговорить с ней, сказала я наконец. Но не сейчас. Подождём, пока она выпишется, окрепнет.
Игорь кивнул. Мы аккуратно сложили всё обратно в сундук, закрыли крышку, но замок уже не защёлкивался. Я накрыла сундук тем же пледом и мы ушли из квартиры.
Маму выписали через неделю. Я забрала её из больницы, привезла домой, помогла устроиться. Она выглядела лучше, отдохнувшей. Я заварила ей чай с травами, которые любит, достала её любимое печенье. Мы сидели на кухне, разговаривали о всякой ерунде. А я всё собиралась с духом спросить про сундук.
Наконец я решилась.
Мам, мы с Игорем открыли твой сундук.
Она замерла с чашкой у губ. Поставила её на блюдце очень медленно, очень аккуратно. Посмотрела на меня, и в её глазах я увидела страх.
Зачем?
Игорю нужен был альбом с фотографиями. Он увидел сундук и... Мам, прости. Мы не хотели тебя расстраивать. Просто...
Что вы там нашли?
Я молчала. Мама закрыла лицо руками.
Значит, вы теперь знаете. О Мише.
Миша?
Так его назвали приёмные родители. Миша. Михаил Александрович Соловьёв.
Я вздрогнула. Она знала, как его назвали. Она следила за ним?
Мама опустила руки, посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы.
Мне было девятнадцать лет. Я влюбилась в Витю, как дура. Он был на три года старше, красивый, умный. Обещал жениться. А когда я забеременела, просто исчез. Даже на звонки не отвечал. Родители выгнали меня из дома, сказали, что опозорила семью. Я жила у подруги, работала где придётся, копила на комнату. Родила одна. Держала Мишу две недели. А потом поняла, что не потянуть. У меня не было ничего, Лена. Совсем ничего. Я не могла дать ему нормальную жизнь.
А потом?
Потом его усыновила хорошая семья. Я встречалась с ними, познакомилась. Александр Петрович и Татьяна Михайловна. Интеллигентные люди, учителя. Они так хотели ребёнка. Я отдала им Мишу и попросила никогда не рассказывать ему обо мне. Зачем ему знать, что родная мать от него отказалась?
Ты следила за ним?
Мама кивнула.
Первые годы да. Узнавала, как он растёт, здоров ли. Потом познакомилась с вашим отцом, вышла замуж, родила вас с Игорем. И решила, что надо отпустить прошлое. Перестала искать информацию. Просто жила дальше. Но забыть не смогла. Поэтому и хранила сундук. Это было всё, что у меня осталось от той жизни.
Мама, а ты не хочешь его найти? Сейчас? Ему уже пятьдесят лет, он взрослый человек. Может быть, он тоже ищет тебя.
Она покачала головой.
Нет. Я не имею права врываться в его жизнь. Он меня не знает, не помнит. У него своя семья, свои родители. Те, кто его вырастил. А я просто женщина, которая его родила и отдала.
Но мы могли бы попробовать. Хотя бы узнать, где он, как живёт.
Лена, не надо. Пожалуйста.
Я видела, как она боится. Боится отказа, боится разрушить его жизнь, боится признать, что она не была идеальной. Я взяла её за руку.
Хорошо, мам. Как скажешь.
Но я не сдержала слово. Через несколько дней я рассказала Игорю о разговоре с мамой. Мы долго обсуждали, что делать. И решили попробовать найти Михаила Соловьёва сами. Не говорить маме, не давить на него, если найдём. Просто узнать, жив ли он, как у него дела.
На поиски ушло три недели. Игорь оказался настойчивым. Он нашёл архивы, списки усыновлённых, связался с людьми, которые помогают искать родственников. И наконец получил адрес. Михаил Александрович Соловьёв, пятьдесят лет, живёт в нашем городе, работает врачом в детской больнице. Женат, двое детей.
Мы с Игорем долго думали, что делать дальше. Писать ему? Приехать? Или оставить всё как есть?
В итоге я написала письмо. Честное, простое. Рассказала, кто я, кто моя мама, что мы случайно узнали о нём. Что мама его не забывала, но боится причинить боль. Что мы не хотим врываться в его жизнь, но если он захочет узнать о своих корнях, мы готовы рассказать. Отправила письмо и стала ждать.
Ответ пришёл через две недели. Короткий, сдержанный. Михаил писал, что давно знает об усыновлении, что родители ему рассказали, когда ему было шестнадцать. Что он не держит зла на биологическую мать, понимает, что у неё не было выбора. И что он был бы не против встретиться, если она готова.
Я показала письмо маме. Она плакала весь вечер. А потом согласилась на встречу.
Мы встретились в кафе, нейтральная территория. Мама пришла раньше, сидела за столиком, теребила салфетку. Когда Михаил вошёл, я сразу узнала в нём мамины черты. Тот же разрез глаз, та же улыбка. Он подошёл к нашему столику, поздоровался. Мама встала, протянула руку, но он обнял её. Просто обнял, без слов.
Потом мы говорили часа два. Михаил рассказывал о своей жизни, о приёмных родителях, которые дали ему всё. О том, что он счастлив, что у него хорошая семья, любимая работа. Мама слушала и улыбалась сквозь слёзы. Она рассказала ему про Витю, про то, как было тяжело, про то, почему решила отдать его на усыновление.
В конце встречи Михаил сказал.
Спасибо, что сделали тогда правильный выбор. Я благодарен вам за то, что вы дали мне шанс на хорошую жизнь.
И мама наконец простила себя. Я видела, как с её плеч спала тяжесть, которую она несла пятьдесят лет.
Теперь мы иногда встречаемся с Михаилом, не часто, но регулярно. Познакомились с его женой и детьми. Мама стала бабушкой ещё для двоих внуков, хоть они и зовут её просто Катя. Игорь нашёл наконец старшего брата, о котором мечтал в детстве. А я поняла, что иногда секреты хранятся не для того, чтобы причинить боль, а чтобы защитить от неё. И что правда, даже болезненная, всегда лучше молчания.
Сундук так и стоит в кладовке, теперь уже без замка. Мама больше не прячет его. Говорит, что пусть стоит, как напоминание. О том, что была другая жизнь. О том, что она сделала трудный выбор. И о том, что этот выбор в итоге оказался правильным.
Подписывайтесь, чтобы видеть новые рассказы на канале, комментируйте и ставьте свои оценки.. Буду рада каждому мнению.