Республика Башкортостан — государство-варлорд в Западной России. На севере граничит с Арийским Братством и Вятским княжеством, на западе с Комитетом Освобождения Народов России, на востоке с Уральской Лигой, а на юге с Оренбургскими Коммунами.
В кровавом тумане, осевшем после падения Западнорусского Революционного Фронта, когда земля стонала от ран, нанесенных братоубийственной бойней, поднял голову новый призрак. Из пепла и хаоса, в грохоте отступающих армий и стоне разоренных городов, прокричали свою волю башкирские степи. Они объявили о рождении своего национального государства — хрупкого творения, высеченного не созидательным трудом, а ножом отчаяния.
Мало кто в том задымленном мире, где будущее казалось лишь более тёмной версией прошлого, обратил внимание на этот клич. Он утонул в общем рёве распада. И уж точно никто не пророчил величия Ахмет-Заки Валиди, чье имя тогда было лишь пыльным отголоском былых битв, почти стершимся из памяти молодёжи, выросшей под грохот иных орудий. Его фигура казалась блёклой тенью, затерянной в лабиринте амбиций, страха и интриг, что сплетались в клубок новой, нестабильной власти.
Но иногда именно из глубин такого хаоса, из самой гущи мрака, поднимаются силуэты, которым суждено отбросить длинные, холодные тени. Государство, рождённое в судорогах войны, редко знает мир; его политика — это болото, где тонут одни и неожиданно выплывают другие. И Валиди, этот почти забытый старец с огнём былых идей в глазах, ждал своего часа. Ждал, чтобы шагнуть из забвения прямо в эпицентр бури, что сама лишь начинала набирать силу, неся с собой ветра новых испытаний для народа, рискнувшего пойти одинокой тропой в кромешной тьме истории.
И вот из кровавого тумана распада проступила неожиданная фигура: историк-тюрколог Ахметзаки Валиди Туган. Его учёный ум, привыкший кодировать тайны давно ушедших эпох, теперь был вынужден читать хартию будущего, написанную огнём и сталью. В те дни величайших испытаний, когда над суверенитетом башкирских степей и их верой сгущались чужие, железные тучи, именно он стал тем стержнем, вокруг которого кристаллизовалась воля народа. Не громом орудий, а тихим, но неколебимым авторитетом знания и стойкости он был возведён в ранг национального лидера — единогласно, как последний бастион против полного забвения.
Новорожденная республика, выстраданная в муках, обрела свою форму не в светских канцеляриях, а под сводами мечетей. Государственный уклад был соткан по религиозному принципу, где голос имама весомее шелеста официальных бумаг. Законом стал шариат — не как сухая догма, а как живая, пульсирующая система, пронизывающая все поры общества, от правосудия до быта. Имамы, хранители веры, превратились в верховных судей и наставников; их фетвы направляли не только молитвы, но и политику, подчиняя ритм жизни целой страны древним, неумолимым ритмам ислама.
Это была идиллия для верующих и суровое испытание для инакомыслящих — государство-мечеть, стоящее одиноко посреди бушующего, безбожного мира, где тени былой революционной бури всё ещё метались по окраинам, неся с собой иной, материалистический свет. Но здесь, в Башкортостане, этот свет считали слепящим заблуждением, предпочитая ему ясный, хоть и суровый, свет вечной истины, отбрасывающий длинные, чёткие тени минаретов на землю, едва остывшую от войны.
Уфа — чужеродное сердце в теле молодой республики. За стенами столичных зданий, где азан сменяется гулом трамваев, звучит иная речь. Здесь большинство говорят по-русски, их жизнь течёт по ритмам, чуждым степным дастанам и тихим молитвам в полумраке мечетей.
Это трещина в монолите нового строя. В то время как в сельских районах и малых городах башкирская культура возрождается как строгий, освящённый верой цветок, Уфа остаётся островом старого мира. Мира, который республика стремилась похоронить, но который теперь пульсирует в самом её центре — не как память, а как живое, дышащее присутствие.
Русские Уфы — не враги, но и не свои. Они — тихое напоминание о хрупкости любого суверенитета. Их церковные купола, упирающиеся в небо, где уже господствуют минареты, создают немой диалог двух миров, двух историй, насильно сплетённых в одном пространстве. Власть имамов и законы шариата здесь ощущаются иначе, приглушённо, сталкиваясь с привычками, традициями и холодной отстранённостью городской жизни. Это внутреннее пограничье, где новый исламский порядок проходит своё самое трудное испытание — испытание тишиной, а не грохотом битв.
Башкортостан, это государство-крепость, выросшее на костях павшего революционного фронта, стало мишенью в прожекторах ненависти. С запада, из смрадных недр так называемого Арийского Братства, на него устремлен взгляд, лишённый всего человеческого. Пермхайм — этот оплот вырожденной идеологии, где жизнь измеряется чистотой крови, а мечта — печами забвения — видит в Уфе лишь лакомый кусок «жизненного пространства». Его цель — не завоевание, а истребление. Победа братства означала бы не смену власти, а конец самой истории башкирского народа. Минареты пали бы под тяжестью свастик, а законы Аллаха были бы преданы огню в кострах из священных книг.
Перед Башкортостаном стоит выбор, продиктованный лезвием, приставленным к горлу: либо быть сожранным этой чумой, либо, в отчаянном порыве самосохранения, самому вонзить нож в сердце чудовища и захватить Гитлерхайм. Это не война за территории, а битва на тотальное уничтожение, где поражение равносильно стиранию с лица земли.
И в этой кромешной тьме солидарность становится единственным светом. С востока, из лесов Коми, может прийти не помощь из милосердия, но братство по общей судьбе. Если там восторжествует здравый смысл или даже правая, но не безумная воля — возможен союз. Мирное воссоединение с ними было бы не экспансией, а сплочением окраин перед лицом общего фашистского апокалипсиса — последним укреплением стен перед ордой.
Но настоящая надежда рождается на юго-западе, в горниле великой борьбы. Если народная армия Онеги сокрушит прогнивший режим Западнорусского варлорда, цепи падут. И на освобождённых землях юга, очищенных от скверны как фашистской, так и бандитской, поднимется новое знамя. Возглавит его Файзрахман Загафуранов, исламский консерватор, суровый и непреклонный. Его правление станет не теократическим гнётом, а стальной дисциплиной военного времени, суровым, но справедливым порядком, необходимым, чтобы выковать из разрозненных осколков щит, способный отразить натиск абсолютного Зла. Его консерватизм — не мракобесие, а несокрушимая крепость духа, последний бастион веры и народа перед лицом тьмы, что стремится поглотить всё.