Скука, царившая во Владивостоке первые 20 лет его истории, привела к появлению в городе первых неформалов — скандально знаменитого клуба ланцепупов, пытавшихся разнообразить беспросветную жизнь на окраине Российской империи
В первые годы своего существования Владивосток был настолько удалённой точкой на карте, что его даже провинцией нельзя было назвать — это было глухое захолустье, затерянное на задворках империи. Раз в полгода-год сюда прибывали с Балтики корабли, на которых приезжали служивые, сосланные в эту тьмутаракань часто против их воли. Из столичной цивилизованной жизни они попадали в дикие условия, где впадали в депрессию, спивались, а порой и заканчивали жизнь самоубийством. О том, как с этим пытались бороться первые владивостокцы и что из этого вышло, в материале ИА PrimaMedia рассказывает ведущий проекта "Объяснения" ВЦБС, историк Сергей Корнилов.
Обстановочка
Чтобы исправить ситуацию и преодолеть царившую на краю света тоску, в 1870-е гг. во Владивостоке была предпринята попытка создать клуб для общения и совместного времяпрепровождения. Поначалу предполагалось устраивать литературные чтения и даже театральные вечера, но эти благие начинания, как сказал поэт, "разбились о быт". В результате, члены клуба дошли, по словам современника, "до всяческих безобразий".
Происходило это в начале 1870-х гг., когда главный порт России на Тихом океане перевели из Николаевска (ныне Николаевск-на-Амуре) во Владивосток, но никто не мог поручиться, что это навсегда, поскольку главный порт переносили уже несколько раз: из Охотска в Петропавловск (ныне Петропавловск-Камчатский), из Петропавловска в Николаевск, из Николаевска во Владивосток. В качестве кандидатов на этот статус, рассматривались также посты в заливах Посьет и Ольга. Окончательное решение было принято лишь в 1886 году, когда Владивосток посетил морской министр И. А. Шестаков и лично успокоил владивостокцев, заверив, что главный порт больше переноситься не будет.
В это безвременье и зародился во Владивостоке клуб ланцепупов. Михаил Венюков, один из первых исследователей Уссурийского края, так описал Владивосток того периода: "До последних годов это было скопище кабаков; теперь начал устраиваться портовый и административный город, на широкую ногу, т. е. на большом пространстве. Но по длинным и широким улицам можно ездить только верхом от множества корневищ и неровностей почвы. Домов порядочных нет: лучший принадлежит станции англо-датского телеграфа. Церковь чрезвычайно плоха, почти развалилась. В городе есть лесопильный завод, но строевые материалы дороги, несмотря даже на запрещение отпуска леса за границу... Работы по возведению зданий большею частью совершаются солдатами и при том обязательно, как казенная служба".
Журналист Михаил Гребенщиков, побывавший во Владивостоке в начале 1880-х гг. описал атмосферу, царившую в то время:
"Первое время петербуржцу кажется страшно дико во Владивостоке, все там не так: и встают, и ложатся, и едят и время проводят. В семь часов уж город живёт: магазины отперты, извозчики на бирже, не только мужчины, но и большинство дам принялись за повседневные занятия. В двенадцать, много в два, подается обед и весь служащий элемент возвратился домой. В десять часов город погружается в сон и только в немногих домах мелькают еще в окнах огоньки. Редко... встретите вы запоздалого гостя, а в гостиницах после десяти обыкновенно не найдёте горячего блюда. Даже кондитерские заперты. Бодрствуют лишь винтеры да любители штоса — игры сильно распространенной, несмотря на общее безденежье. В азартные игры играют и в гостиницах, и в клубах и в частных домах… Другое прибежище от скуки — кутежи. Кутят иногда без перерыва целую неделю с утра до ночи, кутят истинно героически. Приедет человек непьющий, пройдет год-два и, глядишь, он уже спился окончательно. В семейные дома попасть трудно, сидеть дома, словно медведь в берлоге, способен не каждый, ну и идет человек в холостую компанию, в трактир, в кондитерскую, а там рюмка, за рюмкой другая и так изо дня в день до истечения пятилетия. Бесхарактерный ли русский человек, но... только немногие уезжали, не потеряв облика человеческого".
"Пятилетие" — это срок, которым было ограничено пребывание в Уссурийском крае военных и гражданских служащих. По истечении пяти лет они получали прогонные — деньги на дорогу и могли покинуть край, получив прибавку к пенсии за службу на окраине империи. Редко кто оставался служить дальше — большинство возвращалось в европейскую часть России.
Благими намерениями
В 1890-е гг. во Владивостоке жил корреспондент газеты "Русские ведомости" Давид Шрейдер, который написал книгу "Наш Дальний Восток" и записал историю клуба ланцепцпов со слов его ветеранов:
"В эту эпоху, на почве бесплодных стремлений к сплоченности и возникло объединение... клуб не клуб, вернее кружок, с лёгкой руки одного из обывателей носивший оригинальное название "клуб ланцепупов"... Цели, как водится, сначала были хорошие: противодействовать разобщенности и разъединению нашего общества. Он имел в виду сплотить, объединить своих членов, собирать их в одно определённое место, в заранее определенное время для взаимных бесед, для обмена мыслями и прочее. Только недолго сохранял "клуб ланцепупов" свой первоначальный характер… На пути к достижению намеченных целей он встретил непреодолимые препятствия… и превратился очень скоро во что-то до такой степени несуразное, что стыдно и вспомнить…
Семейные скоро отпали от нашего клуба… Остались одни бессемейные: моряки, пехотинцы, штатские, которым решительно нечего было главы преклонить в свободное от занятий время, которых гнала из дома невыносимая скука, одиночество и отсутствие очага.
— Что-же они делали…?
— В карты играли, пили… Но это не всё. Пить и играть каждый день — надоест ведь… Вот и решили развлекаться, да… развлечения-то были самого странного свойства…
Очень скоро превратился наш клуб во что-то до такой степени несуразное, что стыдно и вспомнить. Семейные скоро отпали от нашего клуба. Остались одни бессемейные: моряки, пехотинцы, штатские, которым решительно нечего было делать в свободное время, и которых гнала из дома невыносимая скука, одиночество и отсутствие очага".
По преданию, основателем клуба ланцепупов стал врач немецкого происхождения по имени Леопольд — национальность здесь имеет значение.
В начале было слово
Происхождение слова "ланцепупы" до конца не ясно. Распространенная версия гласит, что оно образовано от немецкого lenz — весна и puppen — куколка, получается "весенняя куколка". Объясняется это тем, что ланцепупы порой допивались до состояния неподвижной куколки. Этой версии придерживался, например, редактор крупнейшей дореволюционной газеты "Дальний Восток" Виктор Панов, но она явно притянута за уши: непонятно, почему "весенняя" и при чём здесь куколка, а не более привычный образ. Апологеты этой версии либо не знали истинного значения слова, либо, что вероятней, не могли озвучить его по цензурным соображениям.
Еще одна версия ведет происхождение слова от немецкого lenzpumpe — трюмный водоотливной насос, но тоже не понятно, какой в это вкладывался смысл.
Более вероятной является версия, которая объясняет происхождение слова "ланцепупы" от древнегерманского lanzepuppen, что в переводе означает: складывать, составлять копья пиками вверх по кругу, дабы предаться отдыху, чем собственно, и занимались ланцепупы в свободное время.
Но наиболее вероятным является происхождение слова "ланцепупы" от сленгового немецкого выражения lanze puppern ("дрожащее кoпьё"), которое является эвфемизмом и означает эрегированный мужской половой орган. Учитывая, что клуб ланцепупов состоял исключительно из половозрелых мужчин, сублимирующих энергию в самые безумные поступки, эта версия представляется самой вероятной.
Также существует художественная версия, похожая на исторический анекдот. Рассказывают, что однажды, генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев-Амурский решил проехать по постам Уссурийского края, чтобы лично проверить, как там обстоят дела.
Самым отдаленным и захудалым из них был пост в бухте Ольга. Солдаты пообносились, но командир поста, узнав о приближении начальства, решил устроить "потемкинскую деревню". Он собрал все более-менее приличное обмундирование, приодел в него часть солдат, а остальных, в лохмотьях, спрятал в кустах. Прибыл губернатор, осмотрел строй и остался доволен. Он уже собирался покинуть пост, когда командир зычным голосом отдал приказ: "Смир-но!". Вместе с солдатами в форме навытяжку встали и прятавшиеся в кустах оборванцы.
— Что за люди? — спросил Муравьев-Амурский.
— Это местное туземное племя — ланцепупы! — не растерялся командир.
Муравьев-Амурский, как человек не глупый, конечно, все понял. Посмеявшись, он приказал выдать солдатам новое обмундирование.
Эта байка превратилась в апокриф.
Ты помнишь, как все начиналось...
Когда главный тихоокеанский порт России был перенесён во Владивосток, сюда переехали канцелярия губернатора Приморской области, штаб Сибирской флотилии, адмиралтейство и другие учреждения. По сравнению с суровыми условиями в Николаевске, жизнь офицеров и чиновников во Владивостоке стала проще, появилось больше свободного времени, но как его проводить, за отсутствием театров, концертных залов, библиотек и прочих культурных учреждений — было совершенно непонятно. Офицеры и гражданские чины коротали время за карточным столом.
Карточная игра на деньги или "на интерес" в то время была единственным способом развлечься, а центральным игровым клубом стала гостиница Тупышева, находившаяся на углу улиц Американской и Суйфунской (ныне Светланская и Уборевича). В гостинице Тупышева проживал доктор Леопольд и другие офицеры, в среде которых, за карточным столом да весёлым разговором и зародился клуб ланцепупов.
Воспоминания об этом времени оставил Борис Де Ливрон, служивший во Владивостоке в 1870-е гг.
Борис Карлович Де Ливрон (1844—1912) родился в семье флотского офицера. В 1863 году окончил Морской кадетский корпус в звании гардемарина. По собственному желанию был переведён в Сибирскую флотилию, где служил на транспорте "Маньчжур", канонерской лодке "Горностай", транспорте "Японец", шхуне "Тунгус". В 1871-1872 гг. участвовал в переносе главной базы Российского флота из Николаевска во Владивосток. В 1874 году был переведён на Балтику, но в следующем году вновь зачислен в Сибирский экипаж, где в звании лейтенанта служил адъютантом штаба Главного командира портов Восточного океана. В 1876—1879 гг. командовал шхуной "Ермак", на которой, в составе Тихоокеанской эскадры кораблей в 1877 г. находился в Сан-Франциско. В 1879—1880 гг. помощник командира Сибирского флотского экипажа, затем переведён на Балтику.
Вот что писал Де Ливрон о событиях 1872—1873 гг.:
"…было решено порт из Николаевска перенести во Владивосток и, ввиду этого, приказано было транспорту "Японец" заготовить во Владивостоке уголь для флотилии, а "Маньчжуру" со своей командой разобрать в Николаевске механический завод и частями перевести в новый порт… Во Владивосток был тем временем из Японии доставлен кирпич и доски, срубы изготавливались из окрестного леса, и люди принялись спешно строить мастерские, сараи, казармы и всякого рода жилые помещения… Весной (1873 года — примеч. авт.) из Николаевска перевезли весь Амурский экипаж…
За недостатком офицерских помещений, многим приходилось поселяться в комнатах по несколько человек вместе. Одна такая компания поместилась в небольшом деревянном домике купца Тупышева, где заняла в верхнем этаже две комнаты… Артель этих молодцов состояла из лейтенантов Петер…, Из… и Стр…, штурмана Пет…, доктора Леоп…, механиков Зац… и Ш… При них в должности вестового был матрос Трещоткин.
Общежитие носило название клуба ланцепупов. Частые пирушки и забавные похождения членов клуба впоследствии надолго прославили их далеко за пределами Владивостока. Все они отличались весёлым, бесшабашным юмором, но ко всем их выходкам интеллигенция города относилась сочувственно".
Деливрон зашифровал фамилии сослуживцев, дабы не компрометировать их, но частично их можно расшифровать: "доктор Леоп..." — это несомненно, доктор Леопольд, "штурман Пет..." и "лейтенант Петер…" — это штурман Петров и лейтенант Петерсен, служившие с Де Ливроном в Сибирской флотилии в 1870-е гг., а "механик Зац..." — это механик Василий Зацаренный, ланцепуп, упоминаемый в воспоминаниях владивостокских старожилов.
Далее Де Ливрон делает любопытное примечание: "Великий князь Алексей Александрович в бытность свою во Владивостоке был очень заинтересован рассказами о похождениях ланцепупов и однажды посетил сей клуб. Позже он не раз вспоминал об этом в частных беседах с офицерами".
Великий князь Алексей Александрович (1850—1908) — это сын Александра II, генерал-адмирал русского флота (главнокомандующий Российским флотом). В 1872 г. он первым из династии Романовых посетил Владивосток на фрегате "Светлана", в честь чего главная улица Владивостока была переименована в Светланскую.
В 1871—1872 гг. Алексей Александрович совершил большое путешествие по США, после чего отправился на Дальний Восток. В октябре-ноябре 1872 г. он посетил Японию, а 5 декабря 1872 г. прибыл во Владивосток. Далее его путь лежал через Сибирь в Петербург, но из столицы была получена телеграмма от императора, в которой он, учитывая наступление зимы, предписывал возвращение великого князя домой отложить до весны.
"Светлана" с великим князем на борту продолжила плавание в дальневосточных водах. Она ходила в Японию, Китай и на Филиппины, а в апреле 1873 года вернулась во Владивосток. Здесь великий князь обсудил итоги перебазирования главного порта во Владивосток, строительство Адмиралтейства (будущий Дальзавод), встретился с общественностью и подарил несколько экспонатов для будущего городского музея. Кроме этого, он посетил Морское собрание, где услышал истории про ланцепупов. Алексей Александрович заинтересовался этими рассказами и попросил познакомить его с представителями скандально знаменитого клуба, что и было сделано. Позже он бравировал этим в обществе морских офицеров, рассказывая анекдоты из жизни ланцепупов.
Леопольд, выходи!
Первым ланцепупом называют доктора Леопольда и он был одним из тех, с кем познакомился великий князь Алексей Александрович. Про него рассказывают следующую историю. Однажды в Морском собрании был устроен танцевальный вечер, на котором доктор Леопольд флиртовал с одной барышней. В это время к ним подошёл мичман — воздыхатель девушки и пригласил ее на танец. Когда барышня встала со своего стула, а Леопольд быстро сел на ее место и сказал:
— Ну, теперь я узнаю ваши мысли!
Барышня хихикнула, соседи фыркнули, а мичман побагровел. Закончив танец, он подошел к доктору Леопольду и потребовал, чтобы тот попросил извинения у его партнерши.
— За что?
— Вы ее оскорбили!
Леопольд обратился к барышне:
— Я вас чем-то обидел?
Девушка растерялась:
— Я не знаю... за что?
Леопольд повернулся к мичману:
— Мичман, вы ошиблись; барышня даже не знает, за что обижаться.
— Тогда я вам объясню.
— Извольте.
— Отойдем в сторону.
Выйдя из зала, мичман сказал доктору:
— Вы обидели девушку тем, что намекнули ей, будто она думает… эээ... пятой точкой! Этим вы обидели и меня. Требую удовлетворения!
На что Леопольд ответил:
— С удовольствием удовлетворю вас и ее, если вы сейчас же подойдёте к ней и объясните, на что она должна обижаться!
Мичман не рискнул объяснить барышне, чем она, по мнению доктора, думала. Инцидент был исчерпан.
Неразменный рубль
Однажды в гостинице Тупышева, где квартировал доктор Леопольд, остановился иркутский купец Иван Чурин (владелец торгового дома "Чурин и Ко"), который стал сетовать, что на Сибирском тракте участились случаи воровства и грабежей. В частности, у него из обоза срезали несколько чайных цыбиков (ящик для упаковки чая). На это доктор Леопольд сделал круглые глаза и заявил: "Вот чего-чего, а у нас такого нет! И каторжные на Первой Речке живут и хунхузы кругом, а спим мы, как говорится, без замков. Честнейший народ — чужого не возьмут". Купец усомнился.
Тогда доктор предложил коммерсанту пари. Он уверял, что, если положить на улице серебряный рубль, то он пролежит с обеда до заката и останется на месте. Ударили по рукам. После обеда, напротив гостиницы Тупышева, на перекрёстке Светланской и Суйфунской (ныне ул. Уборевича) положили рубль и установили за ним наблюдение.
Первой на перекрестке появилась русская баба. Заметив рубль, она протянула руку, но в этот момент прозвучал выстрел и облачко пыли взвилось над дорогой. Баба вскрикнула, а штурман Петров со второго этажа гостиницы внушительно сказал:
— Не ты положила, не ты и возьмешь!
Следом за бабой шёл китаец, с которым повторилась та же история. Короче, сколько бы прохожих не тянулись к рублю, их останавливал выстрел и голос свыше, который вещал:
— Не тронь! Не ты положил, не ты и возьмешь!
Таким образом, рубль пролежал до вечера и пари было выиграно.
Приёмная комиссия
Сначала в клуб ланцепупов принимали всех подряд, кто присоединялся к компании, собиравшейся в гостинице Тупышева. Затем, когда возник ажиотаж и желающих стало слишком много, был придуман специальный ритуал для неофитов. За его соблюдением следила "приёмная комиссия" ветеранов.
Ритуал посвящения в ланцепупы происходил следующим образом. Сначала новичок проходил застольное испытание — он должен был употребить водку с перегородкой или, как любовно называли ланцепупы этот напиток: "водочка с перегородочкой". Схема была такая: выпивался стакан водки, затем большая кружка пива и снова стакан водки. Пиво между двумя стаканами и выполняло роль перегородочки. Но на этом испытание не заканчивалось. Надо было пройти второй этап: после принятия на грудь столь серьёзного ерша нужно было пройти по Светланской от дома командира порта до дома губернатора, отдавая честь встречным офицерам и, не спалившись, вернуться обратно. После этого успешно прошедший испытания новичок объявлялся ланцепупом.
To be or not to be?
Надо отметить, что не все ланцепупы не были примитивными пьяницами — среди них было немало образованных, интеллигентных людей. Так, кроме доктора Леопольда, одним из основателей клуба ланцепупов называют Александра Ковалевского, блестящего морского офицера, сосланного на Дальний Восток за "неблагонадежность". Кроме прочего, Ковалевский прославился, как журналист — он публиковал талантливые очерки о местных нравах в газетах "Владивосток" и "Восточное поморье". Характерна история, случившаяся с Ковалевским в первом владивостокском театре.
Как уже упоминалось, культурные учреждения во Владивостоке до начала 1870-х гг. отсутствовали. Наконец, в 1873 году явился человек, который решил исправить это положение и открыть здесь театр. Проблема состояла в том, что за его создание взялся человек, совершенно для этого не подготовленный. Театр решил организовать отставной фельдшер Бакушев — местный кутила и ланцепуп. Бакушев арендовал в центре города "концертную залу" Мэри Купер, которая представляла собой просторную фанзу (китаянка Мэри Купер была женой американского предпринимателя Карла Купера) и принялся за постановку спектакля.
Ничтоже сумняшеся, Бакушев замахнулся на Вильяма нашего, Шекспира и, решив не мелочиться, затеял постановку "Гамлета". За отсутствием профессионалов, он набрал актеров чуть ли не на улице. Полония играл пьяница и дебошир Рябиков, королеву — ссыльнопоселенка Софья Легостаева, отсидевшая срок за бродяжничество, Офелию — королева владивостокских проституток Аксинья Голева. Сам Бакушев взвалил на себя роль Гамлета.
Премьеру обставили с пафосом: у входа в "теантер" навытяжку стояли казаки, в зале играл духовой оркестр. Был даже устроен буфет, который тут же оккупировали ланцепупы. Публика валила на "спектаклю" в предвкушении.
Представление началось, но вскоре превратилось в фарс. Игравший Полония Рябков напрочь забывал слова, и зал покатывался со смеху, слушая, вместо диалогов, шепот суфлера. Игравшая королеву Негостаева засыпала на ходу и просыпалась от того, что кто-то из публики периодически кричал: "Сонька, давай!". Лишь одну актрису публика воспринимала на ура: Аксинья Голева, изображавшая Офелию, была любимицей всей мужской части населения.
Бакушев, исполнявший роль Гамлета, выглядел карикатурой на трагический образ и трагедия на глазах публики превращалась в комедию. Апофеозом представления стал знаменитый монолог Гамлета "Быть или не быть...", который с пафосом начал Бакушев, но неожиданно… забыл слова. Он стоял, с тоской поглядывая на суфлера, а тот, не ожидая казуса, лихорадочно листал книгу, как назло, не находя нужную страницу.
Внезапно в партере со своего места поднялся ланцепуп Ковалевский и выразительно продекламировал "To be or not to be?" на чистейшем английском языке. Завершив чтение, он схватил свой стул и запустил им на сцену. Другие ланцепупы последовали его примеру и разнесли декорации в щепки. Спектакль был прерван, театр разгромлен, разразился грандиозный скандал.
К чести ланцепупов, на следующий день они собрали для Бакушева деньги, возместили причиненный материальный ущерб, но взяли с него слово больше никогда не ставить Шекспира и не играть Гамлета, дабы не оскорблять память великого драматурга.
Масленница по-ланцепупски
Однажды летом, во время нереста горбуши, ланцепупы разжились бочонком красной икры. Просто так ее есть не захотели и заказали повару блинов. Под блины приняли водочки и решили: раз блины, значит — Масленица. Приняв вторую порцию блинов и водки, перешли к следующему этапу: раз Масленца, надо устроить масленичные катания с гор. То, что дело происходило летом, никого не остановило.
Вызванные вестовые матросы соорудили масленичные горки из досок и господа офицеры, раздевшись (жарко же!) стали съезжать с горок голышом, предварительно подложив под мягкие места диванные подушки. Катания кончились тем, что один из катающихся засадил в пятую точку большую занозу и его, истекающего кровью, дружно отнесли в госпиталь.
Счастливый отец
В первые годы во Владивостоке наблюдался острый дефицит женщин: на четырёх мужчин приходилось одна дама. Отсутствие женского общества флотские офицеры частично восполняли долгими зимними стоянками в Нагасаки, где существовал целый институт временных "японских жен". Этот обычай ланцепупы использовали по-своему.
Однажды, к одному из офицеров в Нагасаки из Петербурга должна была приехать жена, которую он не видел больше года. Он в парадной форме прибыл на причал, но, когда по трапу с пассажирского парохода на сошла его благоверная, к офицеру со всех сторон кинулись несколько япончат, которые на чисто русском языке кричали: "Папа! Папа!", обнимая "счастливого отца". На причале случилась немая сцена.
Япончата, естественно, были наняты ланцепупами — сослуживцами несчастного. Как потом офицер оправдывался перед супругой, история умалчивает.
А капитан-то голый!
Среди ланцепупов встречались не только молодые офицеры, но и некоторые командиры кораблей. Известно о двоих из них и оба, как ни странно, финского происхождения. Одним из них был капитан 2 ранга Оскар Энквист, вторым — Фёдор Энегельм, о котором рассказывают следующую историю.
Корабли, идущие из Европы на Дальний Восток, приходится проходить Суэцкий канал, пересекать Индийский океан и потом еще неделю-две плыть в тропиках и южных широтах. Для русских тропическая жара превращалась в настоящую пытку, особенно для военных моряков, которым устав не разрешал ходить не по форме.
Командир корабля Энегельм даже в 40-градусную жару требовал от команды строгого соблюдения формы одежды, но офицеров и матросов возмущало, что сам капитан разгуливал по палубе... абсолютно голый. Наконец, терпение одного лейтенанта иссякло и он, будучи вахтенным начальником, приказал матросам убрать с палубы "голого безобразника".
Сопротивляющегося нудиста схватили и сбросили в море. Прозвучал сигнал "человек за бортом", сброшен спасательный круг и чертыхающегося капитана затащили обратно на палубу. Он обсох, отсиделся в своей каюте и явился на мостик, как полагается, в мундире, потребовав объяснения, на что лейтенант сделал круглые глаза и заявил, что-де не разглядел в голом человеке командира: мол, без знаков отличия сложно определить, кто ходит неглиже и он решил, что безобразничает кто-то из команды.
Энегельм молча выслушал объяснение, развернулся и ушел. Лейтенант, довольный исходом событий, решил, что поставил на место распоясавшегося командира, но его радость была недолгой. Через некоторое время капитан вновь появился на мостике голышом, только на его плечах красовались нарисованные эполеты.
Игра в тигра
Иногда развлечения ланцепупов были совсем не безобидными, переходя разумные границы. После одной из таких выходок неофициально возникший клуб ланцепупов был официально запрещён.
Как уже отмечалось, ланцепупы были заядлыми картежниками и большую часть времени проводили за карточным столом в гостинице Тупышева. Поначалу играли в вист или штос на деньги. Но, однажды, когда обычная карточная игра надоела, кто-то предложил более экстремальное развлечение. Она получила название "Охота на тигра".
Суть игры состояла в следующем: проигравшийся в карты становился "тигром", а остальные — "охотниками". Иногда, чтобы не терять время на игру в карты, просто тянули жребий и вытянувший короткую спичку оказывался тигром. После этого в "кают-компании" гостиницы Тупышева занавешивали окна и гасили свет. Охотники брали оружие, забирались на столы и шкафы, изображавшие "лабазы", а задачей тигра было прокрасться к выходу и ускользнуть, стараясь не шуметь. Охотники стреляли на шорох.
Обычно, эта смертельно опасная игра заканчивалась тем, что "тигр" снимал обувь, босиком проходил к выходу, где и спасался. Но однажды случилось то, что должно было случиться... Очередной "тигр", будучи под шофе, споткнулся и упал. В комнате началась беспорядочная стрельба. В результате, "тигр" получил ранение, слава богу, не смертельное. После этого случая командование Сибирской флотилии официально запретило "охоту на тигра", а заодно и клуб ланцепупов. Произошло это в 1887 году.
Самое забавное в этой истории было то, что клуб запретил бывший ланцепуп, — тот самый Федор Энегельм, который голым разгуливал по палубе своего корабля, нервируя офицеров. Как это произошло? Для того, чтобы получить ответ на этот вопрос, надо обратиться к биографии Энегельма.
Энегельм Фёдор Петрович родился 7 мая 1838 года в Финляндии, в семье аудитора (военного юриста) Пер Габриэль Андерс аф Энегельма. Его имя при рождении — Курт Фредрик Леонгард аф Энегельм, а на русской службе он стал Фёдором Петровичем Энегельмом. При этом, в русских документах потерялась одна буква его фамилии и в послужном списке он проходит, как Энгельм.
С 1854 года — гардемарин. В 1856 году Ф.П. Энегельм окончил Морской корпус с производством в мичманы, с 1862 года — лейтенант. До 1865 г. служил на Балтике и Белом море. В 1865-1866 гг. на корвете "Аскольд" перешёл на Дальний Восток и был переведен в Амурский флотский экипаж.
В Сибирской флотилии плавал старшим офицером на транспорте "Японец", в 1872 г. произведён в капитан-лейтенанты. В 1872—1873 гг. участвовал в переносе главной базы флота из Николаевска во Владивосток. В 1873—1876 гг. командовал пароходом "Амур", с 1876 по 1879 гг. — командир легендарного транспорта "Манджур". В 1881 году Ф.П. Энегельм произведён в капитаны 2 ранга, с 1880 по 1885 гг. командовал клипером "Абрек".
1 ноября 1885 г. Энегельм был назначен на должность командира Сибирского флотского экипажа, а в 1886 году произведён в капитаны 1-го ранга и назначен главным командиром портов Восточного океана и военным губернатором Владивостока. В 1887 году, в связи с тем, что должность главного командира портов Восточного океана была упразднена, Энегельм был назначен командиром Владивостокского порта. В этой должности он и подписал приказ о расследовании деятельности ланцепупов и затем приказ о роспуске клуба.
В 1888 году Фёдора Петровича перевели на Балтийский флот, где он командовал броненосной батареей "Не тронь меня", корветом "Витязь", фрегатом "Минин" и фрегатом "Адмирал Грейг". В 1890 г. был назначен командиром строящегося крейсера "Рюрик", который впоследствии входил во Владивостокский отряд крейсеров и героически погиб во время Русско-японской войны.
В 1891 году Ф.П. Энегельм был произведён в контр-адмиралы, а в 1892 г. назначен младшим флагманом и командующим 1-й флотской дивизией Балтийского флота.
28 марта 1893 года Энегельм вновь назначен командиром Владивостокского порта. С 1 июля по 31 октября 1893 г. он плавал младшим флагманом во главе Тихоокеанской эскадры в составе крейсеров "Адмирал Корнилов", "Забияка" и канонерских лодок "Сивуч", "Кореец" и "Манджур". 8 марта 1895 г. он был назначен председателем Особого совещания по сооружению во Владивостоке коммерческого (ныне Торгового) порта и начал строительство каменной набережной.
12 октября 1896 года Федор Петрович был снова назначен младшим флагманом Балтийского флота и 28 октября убыл в Петербург. 10 января 1897 года он прибыл в столицу и через три дня — 13 января скоропостижно скончался в возрасте 59 лет.
Из этой биографической справки видно, что Ф.П. Энегельм сыграл большую роль в истории русского Дальнего Востока в целом, и Владивостока в частности. В том числе, он оказался одним из главных действующих лиц в истории ланцепупов — лейтенант Фёдор Энегельм стоял у истоков знаменитого клуба, а контр-адмирал Федор Петрович Энегельм поставил финальную точку, подписав приказ о его закрытии.
Ланцепупы в искусстве
Как ни странно, дальневосточные литераторы мало уделяли внимания столь экзотическому явлению, как ланцепупы. Тем не менее, попытки описать этих чудаков время от времени предпринимались.
О ланцепупах писал первый поэт Владивостока Павел Гомзяков, который наслушался рассказов о них еще в детстве, прошедшем во Владивостоке в 1870-х — начале 1880-х гг. В небольшой поэме "Юбилейные наброски" (1910), написанной к 50-летию основания города, есть такие строки:
Картины местной старины
Бывали юмором полны:
Жизнь захолустных уголков
Всегда рождает чудаков.
Царили карты и кутеж
(А разве и теперь не то ж?)
Герой тогдашний ланцепуп
Был от природы и не глуп,
Да — скандалист, и выпивал,
Но уж, fi donc, не воровал…
К сожалению, местные прозаики не удостоили ланцепупов чести описания в своих произведениях, за редким исключением. Например, ланцепупы упоминаются в повести "На далёкой окраине" Н. Малинко, опубликованной в 1895 году, но эта повесть осталась малоизвестной. Тем не менее, в большую литературу ланцепупы попали.
Несмотря на то, что в 1880-е гг. клуб ланцепупов был запрещён, слава их не умерла, а разошлась по городам и весям и достигла европейской части России. В 1913 году была опубликована повесть Евгения Замятина "На куличках", в которой описывалась жизнь воинского гарнизона на Дальнем Востоке, погрязшего в пьянстве и разврате. Одна из глав этой повести посвящена "клубу ланцепупов" с описанием известных историй, превратившихся к тому времени в расхожие анекдоты. Повесть "На куличках" прославила ее автора: тираж был конфискован, а Замятина сослали в Кемь за "дискредитацию офицерства". В одном из интервью писатель рассказывал:
"С повестью "На куличках" вышла странная вещь. После ее напечатания раза два-три мне случалось встречать бывших дальневосточных офицеров, которые уверяли меня, что знают живых людей, изображенных в повести, и что настоящие их фамилии — такие-то и такие-то, и что действие происходит там-то и там-то. А, между тем, дальше Урала никогда я не ездил, все эти люди жили только в моей фантазии, и из всей повести только одна глава о клубе ланцепупов построена на слышанном мною от кого-то рассказе. "А в каком полку вы служили?" Я: "Ни в каком. Вообще — не служил". — "Да ладно! Втирайте очки"!"
Замятина на полном серьезе считали одним из ланцепупов, хотя он не служил, и на Дальнем Востоке никогда не был. К сожалению, в повести "На куличках" показана только отрицательная сторона жизни ланцепупов. Как заметил известный дальневосточный востоковед Шкуркин: "чёрной лжи о них написано гораздо больше, чем правды". Подлинная история ланцепупов еще ждет своего исследователя, а что касается художественной литературы, остается надеяться на то, что дальневосточные авторы, рано или поздно, обратят внимание на эту своеобразную, но живописную страницу нашего прошлого.