Петербург — город, где каждый поворот улицы открывает новую историю в камне. Здесь памятники словно ожившие страницы прошлого: то величественный всадник на вздыбленном коне, то стройная колонна, устремлённая в небо, то таинственный сфинкс, хранящий древнюю мудрость. В одних изваяниях слышится торжественный гул имперских побед, в других — тихий шёпот ушедших эпох. Где‑то сверкает позолота барочных фасадов, где‑то — сдержанная строгость классицизма. А рядом, будто случайно затерявшись в городской суете, притаились скромные бронзовые фигурки: ангел с зонтиком, чижик у воды, трубочист на лестнице — и в каждом — своя неповторимая история.
Одни памятники возвышаются на площадях, словно стражи времени, другие прячутся в тихих двориках, ожидая, когда их заметят. Одни славят великих правителей и полководцев, другие — простых людей, чьи судьбы переплелись с судьбой города. Идёшь по Петербургу — и будто путешествуешь сквозь века: от пышных дворцов XVIII века до причудливых скульптур наших дней. Каждый камень здесь дышит историей, каждый памятник — словно ключ к прошлому, готовый открыть свою тайну тому, кто умеет видеть и слушать.
На Дворцовой набережной, где Нева неспешно несёт свои воды, застыли в вечном дозоре два чугунных льва. С сентября 1832 года они несут молчаливую стражу, не покидая поста даже в самые суровые времена - ни в войну, ни в блокаду. Могучие фигуры, отлитые с поразительной точностью, словно воплощают саму суть северной столицы: спокойную силу, благородство и незыблемость. Их гривы проработаны так детально, что, кажется, можно ощутить тяжесть каждого завитка.
Взгляд устремлён вперёд - не грозный, но внимательный, будто львы вслушиваются в шёпот реки и шелест ветра, охраняя покой города. История их появления уходит корнями в 1817 год, когда архитектор Луиджи Руска впервые предложил установить на пристани львов — точных копий знаменитых львов Медичи с флорентийской площади Синьории. Однако путь к воплощению замысла оказался долгим. В 1828 году вопрос вновь подняли на обсуждение. Архитектор Карл Росси, осмотрев мраморные копии львов Медичи работы Паоло Трискорни (они стояли у дома военного министерства), счёл их слишком мелкими для столь представительного места.
После этого проект надолго заморозили. Лишь в 1832 году император вернулся к идее украшения пристани. На этот раз решили изготовить львов методом чеканки из листовой меди — так они получались легче и дешевле в транспортировке. Автором модели стал скульптор И. П. Прокофьев, а изготовил фигуры мастер Йохан Готлиб Пранг на Александровском чугунолитейном заводе в Петербурге. Чугунные пьедесталы с изящными волютами создал по своему рисунку архитектор Л. Шарлемань. Передние лапы львов уверенно опираются на шары — символ солнечной мощи и бдительности.
По легенде, эти шары не дают стражам уснуть: стоит лишь на миг ослабить внимание — и круглый предмет покатится, нарушив тишину. Так львы вечно бодрствуют, храня равновесие между прошлым и настоящим. В их позе — благородная сдержанность: ни рыка, ни угрожающего оскала. Они не демонстрируют силу, но она читается в каждом изгибе мускулистого тела, в гордой посадке головы, в спокойствии, которое внушает уверенность. Это не хищники, готовые к прыжку, а мудрые хранители, знающие цену тишины и порядка.
Солнце золотит их медные спины, дождь омывает, а снег укутывает в белые одежды — но львы неизменны. Они стали частью пейзажа, вплетены в ткань города, как строки в поэме. И нет, пожалуй, ни одного туриста, кто прошёл бы мимо, не остановившись, не улыбнувшись, не потянувшись за камерой или смартфоном. Нева, проплывая мимо, шепчет им истории веков. Здесь, на стыке воды и камня, львы — не просто скульптуры. Они — молчаливые свидетели, хранители тайн, воплощение духа Петербурга: величественного, стойкого и прекрасного в своей невозмутимости.
На Петровской набережной, где гранит бережно обнимает невские воды, стоят два молчаливых стража — львы‑ши‑цза. Величавые, застывшие в вечном дозоре, они словно вышли из туманных легенд далёкого Востока, чтобы охранять этот северный берег. Каждый из них — высотой около четырёх с половиной метров, весом около двух с половиной тонн. Массивные фигуры из серого маньчжурского гранита несут в себе дыхание иных земель и иных времён. Слева — львица, бережно придерживающая лапой маленького львёнка. В её позе — тихая сила материнства, незыблемая, как сама природа. Справа — лев, в мощной лапе которого покоится шар. Это не просто украшение — это символ буддийского знания, свет, пронзающий тьму, и талисман, исполняющий заветные желания.
Их история началась в начале XX века в далёком Гирине, где они были созданы для кумирни генерала Чана. Но судьба распорядилась иначе: после смерти генерала новый губернатор подарил скульптуры Н. И. Гродекову, а тот, в свою очередь, решил отправить их в Петербург. Долгий путь, по железной дороге до Владивостока, затем на пароходе «Соперник» через морские просторы, привёл их сюда, к невским берегам. В сентябре 1907 года ши‑цза прибыли в город. Архитектор Л. Н. Бенуа лично курировал их установку на недавно облицованной гранитом Петровской набережной. На постаментах высечена надпись: «Ши‑цза из города Гирина в Маньчжурии перевезена в Санкт‑Петербург в 1907 году. Дар генерала от инфантерии Н. И. Гродекова».
Сегодня, спустя более века, они по‑прежнему стоят на своём посту. Их открытые пасти, кажется, готовы издать рык, отпугивающий злые силы. Они — не просто скульптуры, а мост между культурами, хранители тайн и свидетели времени. Прохожие нередко останавливаются, чтобы взглянуть на них, а кто‑то, следуя поверью, прикасается к постаменту со львом — в надежде, что удача не обойдёт их стороной. И вот, в тишине петербургских сумерек, под шелест невских волн, ши‑цза продолжают свой вечный дозор, охраняя покой набережной и даря городу частицу далёкой восточной мудрости.
На набережной Фонтанки, у дома 21, словно застывшая страница из блокадной летописи, стоит «Блокадная прорубь». Или — «Блокадная полынья». Или — «Дни блокады». У этого скромного гранитного знака много имён, но смысл один: он — молчаливый свидетель мужества, высеченный в камне. В суровую зиму 1941‑го, когда город сковали мороз и голод, а водопровод перестал подавать воду из‑за бомбёжек, люди шли сюда — к проруби во льду. Здесь, на этом самом месте, выстраивались очереди. В руках — вёдра, кастрюли, бидоны. Вода замерзала по пути, превращаясь в ледяные комья, но её всё равно везли на санках — ведь без неё не было жизни.
Шли сюда и дети, вставая на коленки у края проруби, чтобы зачерпнуть драгоценную влагу. Шли старики, едва держась на ногах от слабости. Шли матери, оберегая последние капли для своих семей. И каждый шаг — борьба: скользкий подъём, ледяная кромка, дрожь в руках… Но они шли. Потому что надо было выжить. Потому что надо было сохранить в себе человеческое. Спустя десятилетия, в январе 2001 года, здесь появился памятник. По инициативе главного художника города И. Г. Уралова скульптор Б. А. Петров и архитектор С. П. Одновалов создали его — серую гранитную плиту с рельефом женского профиля.
Взгляд женщины устремлён на реку, будто она всматривается в те далёкие дни, когда здесь кипела жизнь, полная боли и стойкости. На камне — простая, но пронзительная надпись:
«Здесь из ледяной проруби брали воду жители блокадного Ленинграда».
Судьба памятника оказалась драматичной: уже через месяц после открытия он был разрушен — упала машина с набережной. Но память не уничтожить. 18 января 2003 года, к годовщине прорыва блокады, мемориал восстановили.
Теперь каждый год в январские дни сюда приходят петербуржцы. Приносят цветы, зажигают свечи, опускают в воду венки. Ветер шевелит пламя, отражаясь в тёмной воде, а гранит хранит молчание — молчание тех, кто выстоял. «Блокадная полынья» — не просто памятник. Это место, где время замедляет свой бег. Где можно услышать шёпот льда, скрип саней, дыхание замерзающих рук. Где понимаешь: даже в самой лютой стуже, даже на краю гибели — человек остаётся человеком. И пока стоит этот камень, пока люди приходят к нему, пока помнят — жива история. Жива память. Жива сила духа, что помогла городу выстоять.
В 1817 году, когда Огюст Монферран только приступал к проектированию Исаакиевского собора, на Исаакиевской площади уже возвышались эти два каменных льва. Они стали частью ансамбля дома Лобанова‑Ростовского — одного из первых крупных проектов архитектора в Петербурге. Их строгие силуэты словно предвосхитили монументальность будущего собора. Эти стражи не просто украшают крыльцо: они — хранители порога, молчаливые свидетели столетий, взирающие на суету города с царственным спокойствием. Они словно вышли из древних сказаний — могучие, гордые, исполненные несокрушимой силы. Высеченные из белоснежного каррарского мрамора рукой итальянского мастера Паоло Трискорни, львы будто застыли в вечном дозоре. Они расположились по обе стороны от пандусов, ведущих к парадному входу.
Да, эти львы — не просто украшение. Они — часть легенды. В их позах — благородная сдержанность: тела напряжены, но не агрессивны; взгляды устремлены вдаль, будто они вечно несут дозор. Их гривы проработаны с ювелирной точностью, а в глазах — та загадочная глубина, что присуща творениям, пережившим века. Огюст Монферран, проектируя дом, намеренно вписал львов в композицию фасада. Они стали смысловым центром парадного входа, подчёркивая монументальность портика с коринфскими колоннами. Архитектор понимал: каменные стражи не только придадут зданию величественный вид, но и создадут особый диалог между человеком и пространством — тот самый эффект присутствия, когда даже мимолетный взгляд на львов заставляет замедлить шаг.
А потом пришла слава — благодаря перу Александра Пушкина. В «Медном всаднике» поэт запечатлел их в бессмертных строках:
«…На площади Петровой,
Где дом в углу вознёсся новый,
Где над возвышенным крыльцом
С подъятой лапой, как живые,
Стоят два льва сторожевые…»
В этих строках — не только описание, но и оживление камня. Пушкин сделал львов свидетелями драмы Евгения, героя поэмы, который во время наводнения 1824 года укрылся на одном из них. Так мраморные изваяния обрели голос — стали частью городской мифологии, хранителем памяти о бурных водах Невы и человеческих судьбах.
Сегодня, спустя два столетия, львы по‑прежнему на своём посту. Они видели, как менялся город: как кареты сменились автомобилями, как фонари газового света уступили место электричеству, как эпохи накатывали волнами, оставляя следы на граните набережных. А они — всё так же неподвижны, всё так же бдительны. Если остановиться перед ними и вглядеться, можно заметить: на брюхе одного из львов сохранилась надпись — «Triscorni F. In Garrara, 1810». Это подпись мастера, напоминание о далёкой Италии, где когда‑то зародился замысел этих стражей. И в этом — особая поэзия: львы, созданные в Карраре, стали символом Петербурга, воплотив в себе соединение культур, времён и стилей. Так, благодаря таланту Монферрана, мастерству Трискорни и гению Пушкина, они превратились в нечто большее, чем скульптура. Они — хранители истории, молчаливые рассказчики, чьи каменные глаза до сих пор отражают блеск невских закатов и шепот прошедших веков.
На Обуховской площади, перед зданием Петербургского университета путей сообщения, высится памятник Августину Августиновичу Бетанкуру — человеку, чьи труды навсегда изменили облик России. Бронзовая полуфигура, созданная скульптором Владимиром Горевым, запечатлела инженера в миг сосредоточенного размышления. В левой руке он держит свиток с чертежами, в правой — циркуль. Эти детали словно рассказывают о его призвании: соединять дерзновенные замыслы с безупречной точностью расчётов. На цилиндрическом пьедестале выгравирован родовой герб — тихий отголосок испанских корней и одновременно символ судьбы, неразрывно сплетённой с Россией. Августин Бетанкур прибыл в Петербург в 1808 году. За шестнадцать лет он успел воплотить множество грандиозных замыслов. По его проектам возвели московский Манеж и первый мост через Неву, соорудили фабрику Гознак, рассчитали механизмы для подъёма колонн Исаакиевского собора.
Под его руководством прокладывали дороги, строили каналы, организовывали гидравлические работы в столице. А главным его делом стало создание Института корпуса инженеров путей сообщения — первого в стране высшего технического учебного заведения, заложившего основы российской инженерной школы. Памятник открыли летом 2003 года. В церемонии участвовал наследный принц Испании дон Фелипе Астурийский — знак того, что заслуги Бетанкура ценят и на родине, и в стране, которую он избрал. Позднее его имя присвоили скорому поезду Москва — Петербург и мосту через Малую Неву.
Стоя перед монументом, легко вообразить: вот он, инженер в парадном мундире, устремляет взгляд на здание своего института. В глазах — глубокая задумчивость, в руках — чертежи будущего. В этом образе воплощена не просто память о выдающемся человеке. В нём — история о том, как один человек, вооружённый знанием и волей, способен преобразить целую страну. И пока бронзовая фигура Бетанкура возвышается на Обуховской площади, Петербург хранит память о своём испанском гении, чьи идеи продолжают жить в мостах, дорогах и вузах, которыми мы пользуемся сегодня.
Завершаем сегодняшнюю прогулку у загадочных мифических Древнего Египта. На берегах Невы, там, где каменная набережная мягко склоняется к воде, уже почти два столетия покоятся два молчаливых стража из далёкого прошлого — древнеегипетские сфинксы. Они словно мост между мирами: между знойными песками Фив и прохладными туманами Петербурга, между эпохой фараонов и имперским величием России. В прошлом мы уже приоткрывали завесу над миром сфинксов, но их магия, подобно древнему заклинанию, не отпускает: каждый раз, вспоминая их очертания, мы чувствуем, как пробуждается жажда вновь погрузиться в эту мистическую атмосферу.
Эти каменные исполины родились в XIV веке до н. э., во времена правления фараона Аменхотепа III. Их высекли из розового асуанского гранита мастера Древнего Египта, вложив в камень портретное сходство с владыкой: юные лица с миндалевидными глазами, едва заметной улыбкой и царственным спокойствием. На головах — платки‑клафты и двойные короны па‑схемти, символы власти над Верхним и Нижним Египтом. На груди — широкое ожерелье усех, а на плинтах — иероглифические надписи с титулатурой фараона.
Долгие века они охраняли поминальный храм Аменхотепа в Фивах, пока в 1819–1828 годах их не обнаружили во время раскопок. Судьба свела их с русским путешественником Андреем Муравьёвым, который, увидев в Александрии этих колоссальных стражей, убедил императора Николая I приобрести их для Петербурга. Так, весной 1832 года на греческом корабле «Добрая надежда» сфинксы отправились в далёкое путешествие. Два года они ждали своего часа во дворе Академии художеств, пока на Университетской набережной возводили пристань по проекту архитектора Константина Тона. И вот, в апреле 1834 года, они обрели постоянное место. Теперь они восседают на гранитных постаментах, глядя сквозь века на воды Невы, на шпили и купола города, который стал их новым домом.
Каждый из них весит более 23 тонн, а высота вместе с постаментом превышает 5 метров. Несмотря на возраст, они сохранили удивительную деталировку: лоснящуюся поверхность платка немес, изящные полоски на ткани, урей — кобру на лбу, символизирующую власть. Даже ритуальная бородка, отломанная ещё в древности, напоминает о бурных событиях их прошлого. Пристань, где они стоят, — само по себе произведение искусства. 14 ступеней спускаются к воде, а по бокам — бронзовые грифоны и светильники в виде папирусов. На постаментах высечена надпись: «СФИНКСЪ / ИЗЪ ДРЕВНИХЪ ѲИВЪ ВЪ ЕГИПТѢ. / ПЕРЕВЕЗЕНЪ ВЪ ГРАДЪ СВЯТАГО ПЕТРА / ВЪ 1832 ГОДУ».
Сфинксы окружены легендами. Говорят, что на рассвете и закате их лица меняют выражение: утром они безмятежны, а к вечеру становятся загадочно‑мрачными. Кто‑то верит, что они защищают город от наводнений, ведь после их установки крупные разливы Невы стали реже. А ещё существует поверье: если прикоснуться к грифону, взяться за его правый зуб и посмотреть в глаза сфинксу, то загаданное желание сбудется. Александр Блок в 1907 году посвятил им строки, назвав «ночной дочерью иных времён». И правда, в их взгляде — тайна, которую не разгадать. Они видели пирамиды, слышали шёпот жрецов, пережили тысячелетия, чтобы теперь стоять здесь, на берегах Невы, напоминая нам о том, как хрупка и вечна человеческая память.
Сегодня они — не просто памятники. Они — часть души Петербурга, его мистической атмосферы, где прошлое и настоящее сплетаются в единый узор. И каждый, кто приходит к ним, чувствует дыхание древности, словно сам фараон Аменхотеп смотрит на нас сквозь тысячелетия.
Спасибо, что уделили время и, надеюсь, вам было интересно и познавательно. Продолжение следует! С вами был Михаил. Смотрите Петербург со мной, не пропустите следующие публикации. Подписывайтесь на канал! Всего наилучшего! Если понравилось, ставьте лайки и не судите строго.