Ключ не поворачивался в замке. Марина дернула ручку раз, другой — и дверь неожиданно распахнулась изнутри, обдав её волной чужого запаха. Лаванда и нафталин. Запах, который она узнала бы из тысячи других.
Запах свекрови.
— О, явилась наконец! — Зинаида Петровна стояла в проёме, вытирая руки кухонным полотенцем. Тем самым полотенцем с вышитыми подсолнухами, которое Марина покупала на ярмарке в прошлом году. — А мы тебя только к вечеру ждали. Чего так рано? Врачи отпустили?
Марина застыла на пороге собственной квартиры, не понимая, что происходит. Она уезжала на три дня — всего три дня! — чтобы пройти обследование перед родами. Оставляла квартиру мужу Олегу с просьбой полить цветы и не забывать проветривать детскую.
— Зинаида Петровна, — медленно произнесла она, переступая порог. — А вы... почему здесь?
— Как почему? — свекровь всплеснула руками с таким видом, будто невестка спросила несусветную глупость. — Сынок попросил присмотреть за хозяйством! Ты же знаешь, он один не справляется. Мужчина всё-таки, не приучен. Вот я и приехала. Навела порядок!
Последние два слова прозвучали с особым нажимом. Марина почувствовала, как внутри что-то сжалось в тугой комок.
Она прошла в прихожую и замерла. Её любимые картины — акварельные пейзажи, которые она собирала годами, — исчезли со стен. Вместо них висели тяжелые рамки с фотографиями Олега в разных возрастах: вот он младенец, вот первоклассник, вот в армии.
— Где мои картины? — голос Марины дрогнул.
— А, эти мазанки? — свекровь махнула рукой. — Убрала в кладовку. Пыль только собирают. Я повесила семейные фото, как у нормальных людей. Ребёнок должен расти, видя родню, а не какие-то непонятные каляки-маляки.
Марина хотела возразить, но свекровь уже развернулась и пошла вглубь квартиры, приглашающе махнув рукой.
— Идём, покажу, что я сделала. Ты мне спасибо скажешь!
Марина двинулась следом, чувствуя нарастающую тревогу. В гостиной её встретил ещё один сюрприз: мебель была переставлена. Диван стоял не у окна, как она расположила, а посреди комнаты. Её рабочий стол с ноутбуком задвинули в угол и завалили какими-то коробками.
— Теперь по феншую! — гордо объявила Зинаида Петровна. — Я в программе видела, что так правильно. Энергия течёт!
— Это мой рабочий стол, — прошептала Марина. — Я работаю удалённо. Мне нужен свет от окна.
— Подумаешь, работа! — отмахнулась свекровь. — Скоро родишь — какая работа? Будешь дома сидеть, кашки варить. Зачем тебе этот стол у окна? Только место занимает.
Марина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она заставила себя сделать глубокий вдох.
— Где Олег?
— На работе, где ж ему быть? Я его утром покормила, собрала и выпроводила. Он такой счастливый был! Говорит: «Мамуль, как хорошо, что ты приехала. С тобой как в детстве».
Эти слова резанули по сердцу. Марина молча прошла мимо свекрови и направилась к детской комнате.
Дверь была закрыта. Марина толкнула её — и земля ушла из-под ног.
Детская, которую она готовила последние полгода, превратилась во что-то совершенно другое. Нежно-персиковые стены были завешаны громоздкими коврами с оленями. Её воздушный тюль на окнах заменили тяжёлые бордовые шторы, которые Марина узнала — они висели у свекрови в зале двадцать лет назад.
Но самое страшное было в центре комнаты.
Кроватка — белая, ажурная, с резными бортиками, — на которую они с Олегом копили три месяца, стояла в углу, заваленная вещами. А на её месте громоздилось старое детское ложе с облупившейся краской и ржавыми прутьями.
— Я привезла Олежкину колыбельку! — радостно объявила свекровь, появляясь за спиной. — В ней три поколения Морозовых выросли! И Олег, и его отец, и дед. Семейная реликвия! А ту вашу современную пластмассу я отодвинула. Несолидно как-то. Ребёнка нужно в настоящую кровать класть, с историей!
Марина подошла к старой колыбели и коснулась прутьев. Краска посыпалась под пальцами мелкими хлопьями.
— Зинаида Петровна, — голос Марины звенел от напряжения, — эта краска... Она токсичная. Раньше использовали опасные составы. Ребёнку нельзя дышать этим.
— Глупости! — фыркнула свекровь. — Олежек здесь спал — и ничего, вырос богатырём! Ты просто капризничаешь. Вечно тебе что-то не так. Новую кровать ей подавай, новые обои, новые занавески... Избалованная!
Марина развернулась к ней. В глазах плескалось что-то тёмное и опасное.
— Где постельное бельё? То, что я готовила?
— А, это? — свекровь поджала губы. — Выкинула. Там какие-то слоники были нарисованы. Несерьёзно. Я постелила нормальное, из приданого Олежки.
Марина подошла к кроватке, которую свекровь задвинула в угол. Она сдвинула навалённые сверху вещи — это оказались какие-то старые пледы и половики — и увидела.
Внутри кроватки, прямо на ортопедическом матрасе, лежали... галоши. Грязные резиновые галоши. Рядом с ними валялся свёрток с какими-то семенами, рассыпавшимися по белой ткани наматрасника.
— Это что? — прошептала Марина.
— А, галоши? — равнодушно отозвалась свекровь. — Мне некуда было положить. На балконе сыро, в коридоре мешаются. А тут как раз место.
Марина смотрела на эти галоши — в них ходили по улице, по грязи, по лужам — и чувствовала, как внутри закипает что-то первобытное. Та самая ярость, которую испытывает любая мать, когда её детёнышу угрожает опасность.
— Вы положили уличную обувь в кроватку моего ребёнка?
— Так ребёнка-то ещё нет! — всплеснула руками Зинаида Петровна. — Чего ты устраиваешь? Помоешь потом, делов-то!
Марина схватила галоши и швырнула их на пол с такой силой, что они отскочили от стены.
— Вон! — произнесла она.
Свекровь опешила.
— Что, прости?
— Я сказала: вон из моего дома. Сейчас же.
— Ты... ты в своём уме? — Зинаида Петровна побагровела. — Я мать твоего мужа! Я бабушка твоего будущего ребёнка! Как ты смеешь?!
— Вы не бабушка, — отчеканила Марина. — Вы — агрессор. Вы ворвались в чужой дом без спроса. Вы выкинули мои вещи. Вы загадили постель моего ребёнка уличной грязью. Вы опасны.
— Олег! — взвизгнула свекровь, хватаясь за телефон. — Я звоню Олегу! Он тебе объяснит, кто тут хозяин!
Пока свекровь судорожно тыкала в экран, Марина методично начала собирать её вещи. Она сгребла со стула её кофту, нашла в углу её сумку, запихнула внутрь разбросанные по комнате мелочи.
— Олежек! — запричитала Зинаида Петровна в трубку. — Сынок! Приезжай скорее! Твоя жена сошла с ума! Она меня выгоняет! Из твоей же квартиры!
Марина выхватила телефон из её рук.
— Олег, — произнесла она ледяным голосом. — Приезжай. Нам нужно поговорить. Срочно.
И нажала отбой.
Следующие сорок минут тянулись как сорок часов. Зинаида Петровна плакала, причитала, грозила, умоляла. Она говорила, что у Марины «гормоны», что она «неблагодарная», что «порядочные невестки так себя не ведут».
Марина молчала. Она сидела на стуле посреди разгромленной детской и просто ждала. Внутри неё была пустота — та звенящая пустота, которая наступает после того, как пелена спадает с глаз и ты впервые видишь правду.
Она вдруг поняла, что это не первый раз. Свекровь годами вторгалась в их жизнь. Переставляла вещи, когда приходила «в гости». Критиковала её готовку. Намекала Олегу, что он «мог бы найти получше». Марина терпела. Сглаживала углы. Уговаривала себя: «Это же его мама. Она желает добра».
Нет. Свекровь желала контроля. Власти. Она не могла смириться с тем, что сын вырос и выбрал другую женщину.
Хлопнула входная дверь.
— Мама? Марина? — голос Олега звучал встревоженно.
— В детской! — крикнула свекровь. — Сынок, спаси меня!
Олег влетел в комнату и замер, оглядывая обстановку. Его взгляд скользнул по старой кроватке, по сваленным в углу вещам, по коврам на стенах.
— Что тут произошло? — выдохнул он.
— Твоя мать произошла, — сказала Марина, не вставая со стула. — За три дня моего отсутствия она превратила наш дом в филиал своей квартиры. Выкинула мои картины. Переставила мебель. Притащила твою детскую кровать с облезлой краской. И положила туда грязные галоши. Прямо на матрас для нашего ребёнка.
— Она врёт! — всхлипнула Зинаида Петровна. — Я хотела как лучше! Я для вас старалась!
Олег переводил взгляд с матери на жену. В его глазах читалась растерянность и страх. Тот самый страх, который Марина видела каждый раз, когда нужно было выбирать.
— Марин... — начал он примирительно. — Может, вы погорячились обе? Мама хотела помочь. Давайте сядем, поговорим спокойно...
— Нет, — отрезала Марина. — Говорить буду я. А ты будешь слушать.
Она поднялась со стула. Её било мелкой дрожью, но голос не дрогнул.
— Три года, Олег. Три года я молчала. Когда твоя мать указывала мне, как готовить борщ. Когда она перебирала моё нижнее бельё, приходя «помочь с уборкой». Когда она называла меня пустоцветом, потому что мы не могли завести детей. Помнишь это слово, Олег? Пустоцвет?
Олег побледнел. Он, видимо, надеялся, что жена это забыла.
— Я терпела, потому что любила тебя. Потому что верила, что ты выберешь нашу семью. Но сегодня твоя мать перешла черту. Она осквернила место, где будет спать наш ребёнок. И я хочу знать: ты со мной или с ней?
Тишина. Даже свекровь перестала всхлипывать, уставившись на сына.
— Марина... — Олег сглотнул. — Это же моя мама. Я не могу её выгнать.
Марина кивнула. Она ожидала этого ответа. Она готовилась к нему все сорок минут ожидания.
— Тогда уходи вместе с ней.
— Что?!
— Я сказала: уходи. — Марина подошла к шкафу и достала пакет. — Собирай вещи. Ты и твоя мама. У вас есть час.
— Ты не можешь! Это наша квартира! — взвился Олег.
— Эта квартира куплена на мои деньги, — холодно напомнила Марина. — На наследство от моей бабушки. Твоё имя в документах — моя ошибка, которую я исправлю. А пока — вон.
— Сынок, она блефует! — встряла свекровь. — Позвони юристу! Её посадят за самоуправство!
Но Олег смотрел на жену и видел то, чего не замечал раньше. Он видел женщину, которая больше не собиралась терпеть.
— Марин, давай без крайностей... — он попытался взять её за руку.
Она отступила.
— Крайности начала твоя мать, когда положила грязь в постель моего ребёнка. Я лишь довела ситуацию до логического конца. Выбирай, Олег. Прямо сейчас. Либо ты берёшь мать за руку и уходишь. Либо ты говоришь ей то, что должен был сказать давно.
Олег стоял посреди комнаты, разрываясь на части. С одной стороны — мать, которая растила его, любила, опекала всю жизнь. С другой — жена, которая носит под сердцем его дитя.
— Олежек! — Зинаида Петровна схватила его за локоть. — Не слушай её! Поехали ко мне! Оставь эту стерву! Я всегда говорила, что она тебе не пара!
И в этот момент что-то изменилось в лице Олега.
Он посмотрел на мать. На её цепкие пальцы, впившиеся в его руку. На её требовательный, собственнический взгляд. На перекошенное от злобы лицо.
А потом посмотрел на жену. На её усталые глаза. На огромный живот. На руки, до побеления сжимающие спинку стула.
— Мама, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Тебе нужно уехать.
Зинаида Петровна замерла с открытым ртом.
— Что... что ты сказал?
— Я сказал: уезжай. — Олег мягко, но настойчиво отцепил её пальцы от своего локтя. — Марина права. Ты не должна была этого делать. Ты не должна была приезжать без спроса. Выбрасывать её вещи. Ставить эту рухлядь вместо новой кровати. Класть галоши на детский матрас. Это... это неправильно.
— Олежек!!! — свекровь завыла так, будто её ударили. — Ты выбираешь её?! Эту чужую женщину?! Против родной матери?!
— Она не чужая, — Олег выпрямился. — Она моя жена. И мать моего ребёнка. А ты... ты должна научиться уважать это. Или я действительно выберу.
Он подошёл к Марине и встал рядом. Плечом к плечу.
Зинаида Петровна смотрела на них и, кажется, впервые в жизни понимала, что проиграла.
— Вы ещё пожалеете, — прошипела она, хватая свою сумку. — Оба пожалеете!
Она выскочила из комнаты, грохнув дверью так, что затряслись стены. Через минуту хлопнула входная дверь.
Тишина.
Марина медленно опустилась на стул. Ноги больше не держали.
Олег опустился перед ней на колени и взял её руки в свои.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что позволял ей... всё это. Прости, что был слабым. Что не видел. Не хотел видеть.
Марина смотрела на мужа. Злость ещё клокотала внутри, но где-то глубоко, под её слоями, теплилось что-то другое. Надежда?
— Ты понимаешь, что это только начало? — спросила она. — Она не отступит. Будут звонки, манипуляции, давление.
— Я знаю. — Олег поднял голову. В его глазах блеснула решимость, которую Марина не видела раньше. — Но теперь я знаю, где моя семья. Здесь. С тобой. С нашим малышом.
Он встал и оглядел разгромленную детскую.
— Давай всё вернём на место. Вместе. Я вынесу этот хлам. Повешу твои картины. Соберу кроватку заново.
— А коврики с оленями? — невольно усмехнулась Марина.
— В помойку. Туда им и дорога.
Они работали до поздней ночи. Выносили старую колыбель, отмывали полы, возвращали мебель на места. Олег сам отстирал запачканный наматрасник, хотя раньше не знал даже, как включается стиральная машина.
Когда комната снова стала похожа на детскую — светлую, нежную, наполненную любовью, — Марина встала в дверях и обняла себя за плечи.
— Знаешь, что я поняла? — сказала она мужу, который развешивал тюль на карниз.
— Что?
— Что границы нужно ставить сразу. С первого дня. Иначе свекровь решит, что ей всё позволено. Что невестка — это прислуга. Что сын — её собственность навсегда.
Олег спрыгнул со стремянки и подошёл к ней.
— Больше такого не будет, — пообещал он. — Я поговорю с мамой. Объясню правила. А если она их нарушит...
— То что?
— То я сам закрою дверь.
Марина посмотрела ему в глаза и впервые за три года увидела там не маменькиного сынка, а мужчину. Своего мужчину.
— Договорились, — сказала она.
За окном светало. Новый день начинался с чистого листа. С вымытых полов, свежего белья и прозрачных границ.
Марина положила руку на свой живот и улыбнулась.
— Слышишь, малышка? — прошептала она. — Теперь здесь безопасно. Теперь здесь только мы.