— Молчать! Не сметь спорить с мужчиной! Лилька, мне не нужна девка — я тебе об этом уже тысячу раз говорил. Если рожать, то только пацана. Я без понятия, как ты это сделаешь… Будешь аборт делать, пока наследника не поднимешь. Девка — сразу на аборт! Нечего мне бабское племя тут плодить! А пацана я сам воспитаю!
***
Костя пришел домой в семь, как по расписанию. Он стянул тяжелые берцы, аккуратно поставил их в ряд. У Кости все стояло в ряд. Зубные щетки в ванной смотрели в одну сторону, чашки на сушилке висели по росту. Лиля привыкла. Сначала это казалось милым — такой порядок, надежность. Мужчина, за которым как за каменной стеной.
На кухне Костя ел быстро, молча, сосредоточенно работая челюстями. Когда тарелка опустела, он отодвинул ее и полез в рюкзак, который притащил с собой.
— Смотри, что достал, — в его голосе прорезалась мальчишеская гордость.
Он выложил на стол коробку. Лиля напряглась. Последний раз он так радовался, когда купил новый прицел для своей винтовки.
Костя открыл крышку. Внутри лежал крошечный, буквально кукольный камуфляжный костюм. Штанишки, куртка, даже маленькая кепка.
— Размер 86, — гордо сообщил Костя, разглаживая грубую ткань. — Самое то на полтора года. Качественная вещь, не то что эти китайские тряпки с зайчиками. Ткань «рип-стоп», не рвется.
Лиля почувствала, как внутри все холодеет.
— Кость, у нас нет ребенка. Я даже не беременна.
— Будет, — отрезал он, любовно складывая костюм обратно. — Планировать надо заранее. Сын родится — а у бати уже все готово. Я еще макет автомата присмотрел, деревянный, по весу как настоящий, чтобы рука привыкала.
— Ему полтора года будет, Костя. Какая рука? Какое привыкание?
— С рождения надо, Лиль. Мир — штука жесткая. Пока другие будут в песочнице куличики лепить, мой пацан уже должен знать, где север, а где юг, и как укрытие найти.
Лиля села напротив. Ей вдруг стало тесно на собственной кухне.
— А если он не захочет? — тихо спросила она. — Если он захочет рисовать? Или, не знаю, на скрипке играть?
Костя усмехнулся. Снисходительно так, как улыбаются ребенку, который сказал глупость.
— Какой скрипке, Лилек? Ты о чем? У меня пацан будет. Мужик. Я из него человека сделаю, а не размазню. Суворовское уже присмотрел, там дисциплина. Потом академия МВД или военное. У него карьера будет расписана, я связи подниму. Он мне потом спасибо скажет.
— Ты уже все решил? За него?
— А кто решать будет? Он? Он жизни не видел. Отец должен направлять. Это моя обязанность.
Лиля посмотрела на пустую тарелку мужа. В раковине капала вода. Кап. Кап. Как отсчет времени.
— А если девочка? — задала она вопрос, который боялась озвучить последние месяцы.
Костя даже не нахмурился. Он просто махнул рукой, словно отгоняя муху.
— Не будет девочки. Я знаю. У нас в роду одни пацаны. Да и зачем мне девка? С ней что делать? Косички плести? Нет, Лиль, настраивайся на пацана. Мне наследник нужен, боец. Чтобы я видел свое продолжение.
Он встал, подошел к ней, положил тяжелую руку на плечо.
— Ты не бойся. Я все сам сделаю. Воспитание — это по моей части. Твое дело — кормить, обстирывать и жалеть, когда коленку разбил. А характер ковать я буду.
Он ушел в комнату, включил телевизор. Там шли новости — что-то про конфликты, про вооружение. Костя любил такое смотреть. Лиля осталась сидеть перед коробкой с камуфляжем. Ей казалось, что в этой коробке лежит не одежда, а тюремная роба для ее еще не существующего ребенка.
***
В субботу поехали к сослуживцу Кости, Глебу.
— Посмотришь, какая у него семья, — говорил Костя в машине. — Образцовая. Два пацана, старшему семь, младшему четыре. Глеб молодец, держит их в строгости.
Лиля молчала, глядя в окно на пролетающие серые многоэтажки. Ей не хотелось никуда ехать, но спорить с Костей было бесполезно. Если он решил — значит, едем.
Квартира Глеба напоминала казарму. Идеальная чистота, ни одной лишней вещи. На стенах — грамоты, вымпелы. Жена Глеба, Света, маленькая, забитая женщина, суетилась на кухне, накрывая на стол.
— Света, вилки криво лежат! — гаркнул Глеб из гостиной.
— Сейчас, сейчас, Глебушка! — отозвалась она испуганно.
Костя одобрительно кивнул.
— Дисциплина.
В комнату вошли дети. Мальчики. Оба коротко стриженные, почти под ноль, в одинаковых спортивных костюмах темно-синего цвета. Они не бежали, не смеялись. Они вошли и встали у стены, руки по швам.
— Здравия желаем, — хором сказали они, глядя в пол.
— Вольно, бойцы, — Глеб расплылся в довольной улыбке. — Это дядя Костя, мой боевой товарищ. А это тетя Лиля.
— Здравствуйте, — тихо сказала Лиля. Ей стало жутко.
— Ну что, покажем дяде Косте, чему научились? — Глеб подмигнул гостю. — Пашка, упор лежа!
Старший мальчик, не проронив ни слова, упал на пол и начал отжиматься.
— Раз! Два! Три! Ниже грудь! Четыре! — считал отец.
Мальчик пыхтел. Лицо его покраснело. На десятом разе руки у него задрожали.
— Не халявить! — рявкнул Глеб. — Ты мужик или тряпка? Еще пять раз!
Лиля вцепилась в край дивана.
— Глеб, может, хватит? — не выдержала она. — Он же маленький.
— Маленькие в детсаду, а у меня бойцы, — отрезал Глеб, не глядя на нее. — Давай, Пашка! Через не могу! Боль — это слабость, покидающая тело!
Мальчик закончил, встал. Тяжело дышал, на лбу выступил пот.
— Молодец. Теперь младший. Пресс.
Костя смотрел на это с нескрываемым восхищением.
— Вот это уровень, — шепнул он Лиле. — Видишь? Семь лет, а уже стержень есть. Не то что у твоей сестры сын — в планшете сидит и ноет.
Лиля смотрела на детей. В их глазах не было детского озорства, не было живого интереса. Там был страх. Животный страх перед отцом и желание угодить, чтобы не наказали.
— Идите в свою комнату, — скомандовал Глеб. — Книги читать. Историю военных сражений. Проверю через час.
Дети молча развернулись и вышли строевым шагом.
Когда сели за стол, разговор зашел, естественно, о службе, о политике и о том, как «все развалили».
— Бабское воспитание губит нацию, — вещал Глеб, накалывая огурец на вилку. — Сюсюкаются, сопли вытирают. А пацану нужен ремень и четкая команда. Я своих сразу предупредил: никаких слез. Увидел слезы — добавил нагрузки.
— Правильно, — поддакнул Костя. — Я Лиле тоже говорю. Мой сын нытиком не будет. Я его с трех лет в секцию борьбы отдам, а потом на стрельбище буду возить.
— А если он, допустим, врачом захочет стать? — тихо спросила Лиля. — Людей лечить. Это ведь тоже мужская профессия.
Глеб и Костя переглянулись и рассмеялись.
— Врачом? — Глеб хмыкнул. — В военном госпитале если только. Но сначала пусть пороха понюхает. А то вырастет интеллигентишка в очках. Нет, Лиля, гены пальцем не раздавишь. У Костяна сын будет орлом.
— А если дочь? — снова спросила она. Ей нужно было это услышать здесь, в этом театре абсурда.
Глеб скривился.
— Дочь — это отрезанный ломоть. Вырастил, замуж отдал и забыл. Толку-то? Фамилию не продолжит. Ну, будет помогать матери по хозяйству.
Костя кивнул.
— Вот и я говорю. Только пацан. У меня даже вариантов других в голове нет.
Весь обратный путь Лиля молчала. Костя был возбужден, строил планы.
— Видела Пашку? Машина! Семь лет, а мышцы уже железные. Я узнал, где эта секция, запишу нашего сразу, как родится. Там очередь.
— Костя, он же еще не родился, — устало сказала Лиля.
— Готовь сани летом, — назидательно произнес он. — Ты, кстати, витамины пьешь? Давай, организму нужны ресурсы. Мне нужен здоровый плод. Без патологий.
"Плод". Не ребенок, не малыш. Плод. Заготовка.
***
Дома Лиля долго стояла под душем. Ей хотелось смыть с себя этот вечер, эти разговоры, этот запах казармы, который, казалось, пропитал ее волосы. Она представила своего ребенка. Маленького, теплого, пахнущего молоком. И представила, как Костя кричит на него: "Упор лежа! Не ной!". Как отбирает карандаши и сует в руки макет пистолета. Как запрещает плакать, когда больно.
Она вышла из ванной. Костя сидел за компьютером, изучал какие-то нормативы ГТО для дошкольников.
— Кость, нам надо поговорить.
Он не обернулся.
— Говори.
— Оторвись, пожалуйста. Это важно.
Он вздохнул, неохотно повернулся на крутящемся стуле.
— Ну? Что стряслось? Опять накрутила себя после гостей?
— Костя, я не хочу так жить. Я не хочу такого будущего для своих детей.
— Какого «такого»? Нормального? Мужского?
— Это не нормальное будущее. Это армия строгого режима. Те дети... они несчастны, Костя. Они боятся отца. Ты этого хочешь? Чтобы твой сын тебя боялся?
— Уважение и страх — вещи близкие, — отчеканил он. — Зато людьми вырастут, а не размазней. Ты просто женщина, тебе не понять. У тебя материнский инстинкт — лишь бы накормить и под крыло спрятать. А моя задача — к жизни подготовить.
— А если девочка будет? — Лиля вцепилась руками в край стола. — Скажи честно. Вот родится девочка. Что ты будешь делать?
Костя поморщился. Лицо его стало жестким, неприятным.
— Лиль, не беси меня. Я сказал — будет пацан. Если девка... ну, значит, брак в работе. Будем пробовать снова, пока пацана не сделаем. А девка... пусть растет, мне-то что. Ты ей занимайся. Но любви особой не жди. Мне вкладываться в тупиковую ветвь неинтересно.
В комнате повисла тишина. Гудел системный блок компьютера. За окном проехала машина, осветив фарами потолок.
"Брак в работе". "Тупиковая ветвь".
Лиля посмотрела на мужа. Она любила его. Любила его надежность, его спокойствие, то, как он чинил краны и носил тяжелые сумки. Но сейчас перед ней сидел чужой человек. Робот. Программа, настроенная на воспроизводство себе подобных солдат.
— Знаешь, Костя, — голос Лили дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Я, кажется, не хочу пробовать.
— В смысле? — он нахмурился.
— Я не хочу от тебя детей. Никаких. Ни мальчиков, ни девочек.
Костя медленно встал. Он был большим, занимал собой полкомнаты.
— Ты что несешь? У нас семья. Дети — это обязанность.
— Семья — это любовь и поддержка, Костя. А не полигон. Ты относишься к ребенку как к проекту. Как к собаке, которую надо надрессировать. А я хочу просто любить. Я хочу, чтобы мой сын мог плакать, если ему больно. Чтобы он мог стать художником, если захочет. И чтобы дочь, если она родится, была для отца принцессой, а не "браком в работе".
— Ты бредишь, — он подошел ближе. — Это все твои подруги тебе мозги запудрили. "Личные границы", "психология"... Ерунда это все. Завтра успокоишься.
— Нет, Костя. Не успокоюсь. Я сегодня видела твою мечту. У Глеба. И это мой кошмар.
Она пошла к шкафу, достала дорожную сумку.
— Ты чего удумала? — голос Кости стал низким, угрожающим. Не как у мужа, а как у полицейского при задержании.
— Я ухожу. К маме.
— Поставь сумку.
— Нет.
— Лиля, не доводи. Ты моя жена. Твое место здесь. Мы планировали семью.
— Ты планировал свой отряд, — она кидала вещи в сумку как попало: джинсы, футболки, белье. — А я хочу семью. Обычную, человеческую семью. Где не маршируют по утрам.
Костя стоял в дверях, перегородив выход.
— Я тебя не выпущу. Ты истеришь. Тебе надо проспаться.
Лиля выпрямилась. В ней вдруг проснулась злость. Та самая, которая помогает, когда страшно.
— А ты что, применишь ко мне силовой прием? Заломаешь руки? Наденешь наручники? Давай, Костя. Покажи свое воспитание. Покажи, какой ты защитник.
Он смотрел на нее, сжимая кулаки. Желваки на скулах ходили ходуном. В его глазах читалась растерянность. Система дала сбой. Объект не подчиняется. Инструкции на этот случай не было.
— Ты дура, Лиля, — выплюнул он наконец. — Ты свое счастье рушишь. С таким, как я, не пропадешь. А найдешь себе какого-нибудь менеджера, будете сопли на кулак наматывать.
— Лучше сопли на кулак, чем жизнь по стойке смирно, — тихо ответила она. — Отойди.
Он не двигался.
— Костя, отойди. Иначе я начну кричать. И твои соседи, перед которыми ты так держишь марку, услышат, что ты воюешь с женщиной.
Он медленно, нехотя отступил в сторону. В его взгляде было презрение. Смешанное с обидой ребенка, у которого отобрали любимую игрушку.
Лиля прошла мимо него в прихожую. Надела пальто, кроссовки. Те самые, которые стояли не по линейке.
— Ты пожалеешь, — сказал он ей в спину. — Ты еще прибежишь, когда поймешь, что одной страшно.
— Мне с тобой страшно, Костя. За будущее страшно.
Она открыла дверь.
— И камуфляж этот... выброси. Или Глебу отдай. Ему нужнее.
Лиля вышла на лестничную площадку и вызвала лифт. Двери закрылись, отрезая ее от квартиры, где все было по уставу.
Внизу, на улице, она вдохнула полной грудью. Воздух был холодным, город шумел. Она была одна. У нее не было плана, не было понимания, что делать дальше. Развод, дележ имущества, объяснения с родней... Все это будет завтра.
Но сейчас она чувствовала огромное, невероятное облегчение.
Она положила руку на живот. Там пока никого не было. И слава богу. Потому что теперь, когда там кто-то появится, у него будет право выбора. Право быть слабым, право быть смешным, право быть девочкой или мальчиком. Право быть просто человеком, а не солдатом чьих-то нереализованных амбиций. Лиля достала телефон, удалила из избранного контакт "Муж". Теперь это был просто Костя. Прошлое. А впереди была жизнь. Обычная, неидеальная, но ее собственная.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.