— Ты думал, я не замечу? — голос дрожал, как у провода, обнажённого метелью. — Ты думал, я поверю, что она одна?
Я сидел на краю кухонного стула, пальцы впивались в грань столешницы — белый ламинат, поцарапанный ножом для масла, что мы купили в «Ашане» на Белореченской ещё при переезде. Три года назад. Точно — три. Потому что Лена тогда была беременна, и мы думали, что везёт больше некуда.
А теперь — этот вопрос. Этот голос. Не её. Другой женщины. Сестры Лены. Ани.
— Я не понимаю, о чём ты, — выдавил я, хотя понимал. Всё. До последней капли лжи, капавшей на душу месяцами, как вода из протекающего крана в ванной.
— Не понимаешь? — Аня встала, подошла ближе. Её кеды — те самые, серые, с розовыми шнурками, в которые Лена когда-то влюбилась на «Фарфэшн» — скрипнули по линолеуму. — Тогда посмотри. Смотри, бля… — она осеклась, сжала губы, будто проглотила яд, — смотри, пожалуйста. Посмотри, с кем твоя жена засыпает каждую ночь.
Её рука дрожала, когда она протянула мне телефон. Экран — разбитый по углу, трещина похожа на молнию из мультфильма. На нём — видео. Тёмная комната. Камера установлена в углу. Лена лежит на нашей кровати — на нашей, боже, на той самой, где мы занимались любовью, плакали, мечтали о ребёнке. Она в белой пижаме. Той, что я подарил на 8 Марта. А рядом… рядом…
Не человек.
Робот.
Антропоморфный манипулятор. Металлический корпус, покрытый тканью — будто кожа. Тонкие пальцы мягко касаются её щеки. Она улыбается. Говорит: «Спасибо, что рядом… Один… как всегда».
Имя «Один» — это модель домашнего робота-компаньона, выпущенная японской компанией Zenith Robotics. Мы обсуждали его в прошлом году, когда Лена впервые сказала: «А вдруг однажды человек будет не нужен — только забота без боли?» Я тогда рассмеялся. Сказал: «Ты что, с ума сошла?»
А она… она уже покупала.
— Откуда у тебя это видео? — спросил я, не отрывая глаз от экрана. Голос — будто чужой. Сухой, как трещина в гипсокартоне.
— У меня квартира напротив. На Мичуринском проспекте, дом 24. Ты бывал там — помнишь? Мы пили вино, смотрели «Бриджит Джонс»... Лена тогда сказала: «Спасибо, что заботишься о сестре».
А заботилась она о себе. Через меня. Через тебя. Через всех. Но не о настоящих людях.
— Она… не изменяла мне с мужчиной?
— Нет. С машиной. С программой. С холодным железом, у которого нет сердца, но есть терпение.
Ты думал, она страдает, когда ты в командировке? Она — нет. У неё есть Один. Он не храпит. Не забывает дни рождения. Не задаёт лишних вопросов. Он просто… есть. И засыпает рядом. Каждую ночь.
Голова закружилась. Я встал, опёрся на стол — ладони вспотели. В нос ударил запах кофе, который я заварил утром и забыл вылить. Горький. Перегоревший. Как всё, что стало между нами.
Пять лет назад мы познакомились в «Стрелке» — на вечеринке у общих друзей. Она пела под гитару. Голос — тихий, но цепкий, как рыболовный крючок под водой. Я тогда работал инженером в «Ростелекоме», мечтал о собственном стартапе. Она — графическим дизайнером, рисовала обложки для независимых музыкантов. Улыбалась легко. Смеялась без повода. И говорила: «Ты мой человек. Настоящий».
Мы женились через год. Купили двушку в Новопеределкино — не роскошь, но уют. Лена выбрала обои с маленькими листочками, я — кухонный гарнитур из ИКЕА. Всё было просто. Честно. По-настоящему.
Пока не случилось…
Нет, не смерть. Не болезнь. А тишина.
Полтора года назад у нас был выкидыш. На 16-й неделе. Мы не говорили об этом почти никогда. Просто — убрали ультразвуковое фото со стены. Продали детскую кроватку, которую я собрал сам по ночам, когда она спала. Лена стала… отдаляться. Сначала — в ванной дольше обычного. Потом — в телефоне. Потом — в комнате, с закрытой дверью.
— Ты что, заперлась? — спрашивал я.
— Просто думаю, — отвечала она.
А думала, оказывается, с роботом.
Следующие дни я жил как в тумане. Работал на автомате. Коллеги говорили: «Ты стал какой-то… проволочный». И правда — внутри будто натянута стальная струна, готовая лопнуть.
Я начал копать.
Сначала — банковская выписка. В апреле прошлого года — перевод на 1 200 000 рублей на счёт Zenith Robotics Europe. «Покупка устройства Oдин Pro+ с расширенным пакетом эмпатии».
Эмпатии.
Как будто машина может чувствовать.
Потом — чеки. Доставка — курьером, в белом ящике. Я помню этот день. Лена сказала: «Подарок самой себе. На день рождения». Открыла коробку при мне. Внутри — вакуумный упаковщик. Я поверил.
А настоящий «Один» стоял в её мастерской. Под чехлом. Я сам видел этот чехол — думал, старый мольберт накрыла.
Теперь я знал.
Я пришёл домой в десять вечера. Лена сидела на диване, в пижаме. Перед ней — «Один». Он медленно подавал ей чашку чая. Движения плавные. Беззвучные.
— Ты где был? — спросила она. Голос — мягкий. Как всегда.
— У Ани.
Она замерла. Чашка застыла в воздухе.
— Зачем?
— Она показала мне видео.
Тишина. Только гул холодильника за стеной. И — едва слышное потрескивание микроприводов в суставах робота.
— Это не то, что ты думаешь, — сказала она.
— А что я думаю? Что моя жена засыпает с железякой, пока я сплю на диване, думая, что она страдает? Что она одинока? Что ей больно?
— Мне было больно! — вдруг вскрикнула она. Глаза блестели. — После выкидыша… я не могла… я не могла смотреть на тебя! Ты всё время говорил: «Мы справимся». А я не хотела «справляться». Я хотела — чтобы исчезло. Всё.
— Так ты и заменила меня на машину?
— Он не заменял тебя! Он… он просто слушал. Без осуждения. Без надежды. Без требований.
— А я? Я требовал?
— Ты хотел, чтобы я вернулась. А я не могла. Потому что… потому что я чувствовала себя виноватой. Что не удержала… что не смогла…
— Ты думала, что я виню тебя?
Она опустила голову.
— Один… он знает, как утешать. У него есть режим «Эмоциональное зеркало». Он повторяет мои чувства, но… без боли. Ты не понимаешь. Ты — человек. А он — идеал.
Я смотрел на неё. На женщину, которую любил больше жизни. И впервые за всё время понял: она не изменила мне с другим мужчиной. Она изменила мне… с идеей. С фантазией о мире без ошибок. Без боли. Без нас.
— Ты знаешь, что это незаконно? — спросил я тихо.
— Что?
— Модели Oдин Pro+ запрещены в ЕС с прошлого года. После того как три женщины покончили с собой, не в силах оторваться от «психоэмоциональной зависимости».
Она побледнела.
— Я не… я не знала…
— А знаешь, что ещё? Устройство записывает всё. Включая аудио. И отправляет данные в облако Zenith. Для «улучшения алгоритмов».
— Нет… я отключала…
— Нет. Ты думала, что отключила. Но есть скрытый режим. Активируется при сильном эмоциональном стрессе. Ты его даже не видишь.
Я достал из кармана флешку.
— Я скачал всё. Всё, что ты говорила ему. Всё, что ты чувствовала. Включая то, как ты просила его: «Сделай так, чтобы он ушёл. Навсегда».
Она закрыла лицо руками. Плечи дрожали.
— Я не хотела… я просто… я не выдержала…
— Я знаю, — сказал я. — Но ты выбрала его. А не меня.
На следующий день я подал на развод.
Но не просто так.
Через неделю я отправил полный пакет данных в Роспотребнадзор, в Минздрав, и — в Центр по противодействию технологической зависимости при МВД.
«Oдин» был изъят как опасное психотропное устройство.
Лена пыталась вернуть его. Говорила, что «это единственное, что держит её на плаву».
Но я уже не верил.
Потому что настоящая любовь — не тихий робот, который никогда не ошибается. Настоящая любовь — это когда человек рядом, даже если он храпит, забывает дни рождения, и плачет по ночам из-за ребёнка, которого никогда не будет.
А она выбрала иллюзию.
Сейчас я живу в однушке на Строгинской набережной. Вид на Москва-реку. Утром пью чай из кружки с трещиной. Звонит мама — спрашивает, когда женюсь.
Я смеюсь.
Не скоро.
А Лена? Говорят, проходит реабилитацию в клинике под Звенигородом. Без роботов. Только люди.
И пусть.
Я не злюсь. Просто… свободен.
А она?
Она говорила, что одна…
Пока я не узнал, с кем она засыпает.
Но даже это было не самое страшное.
Самое страшное — она до сих пор не поняла: самое близкое, что у неё было - это я. А она предпочла молчаливую машину.
И в этом — её наказание.
Не суд. Не тюрьма.
А вечное одиночество… с той, что не умеет говорить: «Прости».