— Ты думаешь, я не вижу? — голос у меня сорвался в хрипотцу, будто я три дня кричал в пустыне, а не молчал последние шесть месяцев. — Ты думаешь, что я слепой? Глухой? Тупой?
Она стояла у окна, спиной ко мне, в том самом платье — бордовом, с глубоким вырезом и тонкими бретельками, которое я впервые увидел две недели назад на фото в её телефоне. Телефоне, который лежал на подоконнике, рядом с чашкой из фарфора «Леонардо», подаренной нам на десятилетие свадьбы. Та чашка, в которую она всё ещё наливала утром кофе, будто ничего не случилось.
— Саша… — начала она, но я уже шагнул вперёд и схватил её за плечо. Не больно. Просто чтобы она повернулась. Потому что спина — это не лицо. Спина не умеет врать так же убедительно.
Она обернулась. Глаза — большие, влажные, с этим… этим проклятым выражением, которое я раньше называл «маминым взглядом». Так смотрела моя мать, когда говорила: «Прости, сынок, но у нас нет на хлеб».
Но это не мать. Это Алина. Моя жена. Женщина, с которой я делил последнюю копейку в студенческой коммуналке, где мы спали на матрасе на полу и грелись общим пледом, когда отключали отопление.
— Кто он? — спросил я, и в горле застрял ком, как будто проглотил нитку с иголкой.
Она молчала. Губы слегка дрожали. Пальцы правой руки судорожно теребили цепочку на шее — ту самую, с крошечным изумрудом, что я подарил ей в годовщину. Помню, как считал месяцы зарплаты, чтобы купить. Помню, как она тогда смеялась, обнимала меня и говорила: «Ты мой герой». Теперь её пальцы касались изумруда, как будто искали в нём прощение или, хуже того, — оправдание.
— У меня нет прав на чужой кофе в чужом кабаке, — процедила она наконец, и в голосе — лёд. Сухой, хрустящий, как снег под сапогом в январе.
— Чужом? — Я смеялся. Господи, смеялся. — А чьё платье на тебе? Чья кредитка оплатила твой уикенд в «Арарат Парк Хаятт»? Чьи цветы ты вчера прятала в мусорный пакет, пока я спал?
Она вздрогнула. Мало-помалу.
Я подошёл к столу, взял пакет из-под мусора — уже вынесенный, уже завязанный, но не вынесенный на лестницу. Развязал. Там были розы. Девять штук. Красные, с каплями росы. И записка: «До вечера. Жду. — М.»
— Кто такой М.? — прошептал я. Не крикнул. Не рявкнул. Просто прошептал, как будто боялся, что правда растает, если говорить громко.
Она не ответила. Только отвела глаза. И в тот момент я понял: это не первый раз. Не второй. Не даже десятый. Это — образ жизни.
Мы познакомились в универе. На лекции по философии. Я — студент строительного факультета, Алина — факультета журналистики. Она сидела в первом ряду, делала заметки ручкой с перламутровым блёстками, смеялась над шутками препода, будто они были смешными. Я смотрел на неё с задней парты и думал: «Такие, как она, не смотрят на таких, как я».
Она посмотрела. Улыбнулась. Сказала: «Ты всё время на меня смотришь. Может, подойдёшь?»
Я подошёл. Через месяц мы целовались в подъезде её общаги. Через год — снимали квартиру на Арбате. Не шикарную, но с видом на церковь. Через три года — поженились. Без шика, без фейерверков. Просто в ЗАГСе, с двумя друзьями и бутылкой шампанского, которую допили на лавочке у Кремля.
Я тогда работал инженером в маленькой проектной фирме. Зарабатывал мало. Но мечтал. Мечтал о доме — не особняке, нет. Просто о доме с садом, где можно было бы посадить яблоню, которую Алина так любила. Говорила, что в детстве у бабушки была такая — зелёные плоды, кислые и сочные, как слёзы.
Через пять лет после свадьбы мой начальник предложил мне возглавить проект реконструкции элитного жилого комплекса в Хамовниках. Я согласился. Работал по 14 часов в сутки. Иногда ночевал на стройке. Не жаловался. Потому что Алина сказала: «Саша, мы почти у цели. Ещё немного — и купим участок под МКАДом».
Я верил. Верил, как дурак. Как дурак, я отдал ей свою карту, чтобы она платила по счёту, пока я «на объекте». Верил, что она экономит. Что откладывает. Что мечтает вместе со мной.
А она… она жила. Жила на широкую ногу. На мою ногу.
Первый звоночек прозвенел весной. Я вернулся с командировки — месяц в Казани, надзор за аналогичным объектом. Заехал в «Ашан» перед домом, чтобы купить молоко и хлеб. На кассе увидел в чеке три недели назад — Prada, Sisley, La Mer. На сумму, равную моей месячной зарплате.
Я спросил. Она ответила: «Подарки. От клиентов. Ты же знаешь, я пишу статьи о моде теперь».
Я не знал. Мы не обсуждали смену работы. Но я молчал. Потому что был уставший. Потому что верил, что она не солгала.
Второй звоночек — летом. Я случайно увидел её фото в сторис у подруги. Алина в ресторане «White» — с мужчиной. Не в профиль. Вполоборота. Улыбается. Рука мужчины на её спине. Я спросил — она сказала: «Это Миша. Рекламодатель. Мы обсуждали контент».
Я не стал спорить. Но начал замечать.
Замечать, как она стала пользоваться новым парфюмом — розовым с мускусом, резким, не её. Замечать, как исчезли письма от ЖКХ из ящика. Замечать, как она стала позже возвращаться с «работы».
Но настоящий ад начался, когда я нашёл её чек из бутика на Тверской. Gucci. Сумка. 320 000 рублей.
Я не стал кричать. Не стал швырять вещи. Я просто… начал следить.
Не как сумасшедший. Как инженер. С методикой. С точностью.
Установил GPS-трекер в её машину. Сфотографировал все чеки в кошельке, пока она спала. Снял на камеру, как она уезжает не в редакцию, а в район Патриарших прудов. Каждый вторник. В 17:00.
Я ждал. Молчал. Копил доказательства. Как будто это помогало. Как будто это снимало боль — глухую, тупую, как зуб, который болит не переставая.
— Ты не имел права! — выкрикнула она вдруг, когда я достал ноутбук и открыл папку с фото. Миша. Вот он — М. Михаил Андреевич. Владелец рекламного агентства. Женат. Двое детей. Фото на встрече у «Кофемании». На прогулке в Сокольниках. В отеле на Воробьёвых.
— Это — шантаж! — кричала она, трясясь всем телом. — Ты следил за мной! Как… как шпион!
— А ты — как изменница! — вырвалось у меня. — Два года! Ты два года меня обманывала! А я… я считал минуты до выходных, чтобы провести их с тобой! Я экономил на обедах, чтобы ты не ходила в дырявых колготках! Я спал на стройке, чтобы мы могли…
Голос предательски сорвался. Я замолчал. Потому что дальше — не слова. Больше — слёзы. А я не хотел плакать. Не перед ней.
Она вдруг опустилась на колени. Не для того, чтобы умолять. Нет. Схватила сумку с пола — ту самую, Gucci — и начала вытряхивать содержимое.
— Вот! — бросила на пол пачку евро. — Вот! — кредитка с логотипом Amex Black. — Это всё — его! Он давал! Я не просила!
— Ты не просила? — усмехнулся я. — А кто платил за твои шмотки, пока я глотал пыль на стройке?
— Ты не понимаешь! — всхлипнула она. — Я задыхалась! Ты был всегда на работе! Ты не замечал меня!
— Я? — Я чуть не заорал. — Я? Ты забыла, как ты сама сказала: «Работай, Саша! Мы всё наверстаем потом!»?
Она замолчала. Потому что это была правда. Её же слова. Её же выбор.
И тогда я впервые увидел в её глазах не страх, не обиду, не даже стыд… а презрение. Презрение к слабости. К тому, что я до сих пор верю в честность.
Следующие дни прошли в каком-то мутном тумане. Я не выгонял её. Не бил. Просто… перестал разговаривать. Мы жили в одной квартире, как два призрака, случайно сталкивающихся в коридоре. Она собирала вещи молча. Я не спрашивал, куда. Я знал.
Но однажды утром, пока она была «на работе», я получил звонок. Незнакомый номер.
— Александр? — голос мужской, бархатистый, с нотками театральной паузы. — Михаил Андреевич. Уверен, вы обо мне слышали.
— Слышал, — сказал я. — Вы тот, кто тра… — запнулся, сжал зубы. — Кто спит с моей женой.
Смех в трубке. Тихий, самоуверенный.
— Послушайте, Саша… можно? Я ценю вашу работу. Ваш проект в Хамовниках — блестящий. И не хотел бы, чтобы его… закрыли.
— Вы угрожаете?
— Нет. Я предлагаю сделку. Вы забываете обо всём. Я обеспечиваю жену. Вы — спокойствие. Все счастливы.
Я посмотрел в окно. За стеклом капли дождя ползли, как слизни. Внизу, у подъезда, стоял его Mercedes GLE. Чёрный. Как совесть.
— Вы ошибаетесь, — сказал я. — Я не тот, кого можно купить.
И повесил трубку.
Я не стал мстить. Не пошёл с кулаками. Не поджёг машину. Я сделал то, что умел — собрал досье.
Выяснил, что его агентство — фиктивное. Большая часть контрактов — с фирмами-однодневками. Налоги не платятся. Есть долги. Есть судебные иски.
Выяснил, что его жена — дочь крупного чиновника. Что он живёт за её счёт. Что скандал для него — конец карьеры.
И тогда я отправил анонимное письмо в налоговую. С приложениями: чеки, переписки, фото, записи звонков. Всё — чётко, логично, без эмоций. Как чертёж.
Через три недели его агентство закрыли. Через месяц — арестовали счёт. Через два — его жена подала на развод.
А Алина? Она исчезла. Продала свою машину. Сняла деньги с общей карты. Уехала. В какой-то провинциальный городок, где её никто не знал. Может, думала, что начнёт с чистого листа.
Но чистых листов не бывает. Есть только старые пятна, которые проступают сквозь новую краску.
Сейчас я живу один. В той же квартире. На той же кухне, где она варила мне борщ по воскресеньям. На том же диване, где мы смотрели «Остров проклятых» и плакали.
Я не стал злым. Не стал циником. Просто стал… другим.
Работаю меньше. Гуляю больше. Сажаю цветы на балконе. Есть мечта — купить участок. Не под МКАДом. А на юге. Где тепло. Где можно посадить яблоню.
А ту записку — «До вечера. Жду. — М.» — я не выбросил. Храню в старом блокноте. С другими памятными вещами. Как напоминание.
Не о ней. Не о боли.
А о том, что любовь — не долг. Любовь — выбор. И если кто-то выбирает предать — он уже не любит. Просто боится остаться один.
Но одиночество — не тюрьма. Это — чистый лист. И на нём можно написать всё, что захочешь.
А вчера получил SMS от неизвестного номера. Одно слово:
Прости.
Я не ответил. Просто удалил. Потому что прощение — не удаление. Прощение — это когда перестаёшь ждать. Перестаёшь проверять телефон. Перестаёшь искать её лицо в толпе.
Прощение — это когда ты идёшь дальше. Без оглядки.
И знаете, что самое страшное?
Она даже не поняла, что потеряла.
Думала — потеряла мужа.
А на самом деле — потеряла будущее.
То самое, с яблоней и утренним кофе на двоих.
А я?
Я его всё ещё строю.
Только теперь — не для нас.
А для себя.
Но он даже представить себе не мог, что завтра в дверь постучит человек, который скажет:
— Ваша жена… она в беде.