— Ты знал, что у нас в холодильнике стоит бутылка шампанского? — сказала она, стоя у плиты в моей, нашей, нашей кухне, и помешивала что-то в сковороде, будто это был обычный день. Обычный вечер после моего возвращения с вахты. Будто я не уезжал на два месяца, не спал по ночам от мыслей о ней, не копил каждую копейку, чтобы закрыть этот проклятый ипотечный долг, не мечтал о том, как она обнимет меня в дверях — с ароматом шампуня, с теплом, с правдой.
— Шампанского? — переспросил я, снял куртку, почувствовал подмышками липкость — не от жары, а от внутреннего трепета. От надежды. — Нет… Откуда?
Она улыбнулась. Не той улыбкой, что у нас было пять лет назад, когда мы снимали первую крошечную «хрущёвку» на Чистых прудах, и она обнимала меня за шею, шепча: «Ты мой, только мой». Эта улыбка — гладкая, холодная, как стекло на дорогих часах, что висят у нас в коридоре. Те самые, что я купил ей ко дню рождения.
— Артем вчера приходил.
Я замер.
Артём.
Это имя ударило в виски, как стеклянная бутылка. Резко. Холодно. С отдачей.
— Артём здесь был? — мой голос сорвался, стал хриплым, будто я курил три пачки за день. — Вчера?
Она посмотрела на меня, как на придурка. Спокойно. Уверенно.
— Ну а где ещё нам разговаривать? Он же твой же друг, Макс.
Я пошатнулся, подошёл к холодильнику. Открыл. Там — бутылка «Астри». Та самая. С золотистой этикеткой. Две трети выпито.
— Ты что, ревнуешь? — спросила она, и в голосе уже звенела сталь. — Опять?
Я не ответил. Просто смотрел. Смотрел на её пальцы — на безымянном кольцо, которое я купил в «Галерее» на Кутузовском. Стоило ползарплаты. Она сказала тогда: «Это навсегда». А теперь кольцо сидело свободно. Как будто она его снимала. Не раз.
— Покажи телефон, — сказал я.
— Что?
— Телефон. Сейчас.
— Ты совсем сдурел?
— ПОКАЖИ! — и я хлопнул ладонью по столу. Хрустальный бокал подпрыгнул, зазвенел. Она вздрогнула.
Тишина. Только капала вода из крана. Тиканье часов. И запах чего-то подгоревшего.
Она вытащила телефон. Протянула.
Я открыл «Сообщения». Прокрутил. И замер.
23 ноября. Артём: «Ты готова?»
Она: «Да. Он улетел утром. Квартира в распоряжении. Ключи под ковриком, как всегда».
24 ноября. Артём: «Как тебе идея?»
Она: «Блестящая. Он же сам всё оплатил. Пусть платит за свой отдых».
25 ноября. Артём: «Хах, ну ты шизанутая. Но мне нравится».
Она: «Главное — не оставлять следов. Он глупый, но иногда подозревает».
Я читал и чувствовал, как внутри меня что-то рвётся. Не сердце. Что-то глубже. Душа? Доверие? То, что я называл «мы»?
— Это… что? — прохрипел я. — Вы… вы… жили здесь? В нашей квартире?
— Это не то, что ты думаешь, — начала она, но я уже не слушал.
Я подошёл к шкафу в спальне. Открыл. Её вещи аккуратны. Как всегда. Но между её нижним бельём — чужая футболка. Мужская. Размер L. «Red Bull Racing».
Я вытащил. Почувствал — аромат. Не её. Не мой. Чужой. Дорогой. Знакомый.
Артём. Мой «друг». Тот, кто вёз меня домой, когда я напился на свадьбе брата. Тот, кто обнимал меня, когда умерла мать. Тот, кто знал, как я ненавижу, когда в доме пахнет чужим.
Теперь он спал в моей постели. Пил моё шампанское. Делал вид, что всё в порядке.
— Сколько? — спросил я, поворачиваясь к ней. Голос стал тихим. Опасно тихим.
— Макс…
— СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ?! — вырвалось. Я сжал футболку так, что пальцы побелели.
Она опустила глаза.
— С лета.
— С лета? А ипотеку я закрывал в сентябре! Ты знала, что я отказался от отпуска, чтобы доплатить! Ты знала, что я не спал ночами!
— Он помогал мне… — прошептала она.
— Помогал?! Он спал с моей женой, а я платил за его отель?! — я смеялся. Смех был сухим, как трещина в стекле. — Ты превратила нашу квартиру в… в отель для него?
Она молчала.
— А дверь? — вдруг спросил я. — Дверь открыта была, когда я пришёл. Ты ждала кого-то?
Она не ответила. Но я знал.
Я пошёл в коридор. Рюкзак. Открыл. Записная книжка. Заметки. Распечатки с камер.
Да, я начал всё проверять ещё в Норильске. Когда заметил, что она перестала отвечать на звонки после 22:00. Что в её голосе — лёгкая усталость, будто она не спала. Что она перестала интересоваться моей работой.
Я нанял частного детектива. Недорого. Через знакомого из ОВД. Звали его Савелий. Бывший опер. Говорил с прищуром, как будто всё уже знает, но не скажет.
Он прислал мне фото. Видео. И записи с камер наблюдения с подъезда. С августа. Артём приходил. Каждую среду. Иногда — в пятницу. С ночёвкой.
А 24 ноября, в день моего возвращения, он ушёл из дома в 9:47 утра. Я приехал в 10:15.
Она даже не убрала постель.
— Ты хоть понимаешь, что сделала? — спросил я, возвращаясь в кухню. — Я не просто муж. Я — твой кредитор. Ты живёшь в квартире, за которую я плачу. Ты спишь с человеком, которому я доверял больше, чем себе. Ты… ты… — я не мог подобрать слов. Слова были бессильны.
Она вдруг заплакала. Не красиво. Сопли, красные глаза, дрожащие губы.
— Я не хотела… Я просто… он слушал меня… Ты же был вечно на вахте…
— А я думал, ты ждала. — Я сел на стул. Смотрел в пол. На трещину в линолеуме. Мы собирались его менять. В следующем месяце.
— Прости, — прошептала она.
Я поднял глаза.
— Прощение — это не слово. Это выбор. И я его не сделаю.
Она замерла.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты ушла. Сегодня. Сейчас.
— Но… а квартира?
— Квартира — моя. Ипотека — на меня. Ты не работаешь. Ты не платила. Ты арендовала мою кровать любовнику. Так что — вон.
— Макс, подумай… Я же твоя жена…
— Нет. Жена — это не тот, кто предаёт. Жена — это тот, кто ждёт. Ты — просто человек, который жил в моём доме.
Она пошла в спальню. Собрала чемодан. Медленно. С надеждой, что я остановлю. Но я стоял у окна. Смотрел на Москву. На Новодевичье кладбище вдали. Там похоронена моя мать. Она говорила мне в детстве: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать».
Слушал, думал — это про учёбу.
А оказалось — про любовь.
Она уехала на такси. Я проводил взглядом. Потом вернулся в квартиру. Всё пахло ею. Её кремом. Её лосьоном. Её ложью.
Я взял бутылку шампанского. Вылил в раковину. Смыл. Посмотрел на фотографию на холодильнике — мы в Сочи. Улыбаемся. Счастливые.
Сорвал. Скомкал. Выбросил.
Потом позвонил Савелию.
— Слушай, — сказал я, — мне нужно кое-что большее.
— Понял, — ответил он. — Ты хочешь, чтобы он заплатил?
— Да. Не деньгами. Другим.
Через три дня Артём пришёл сам. С цветами. С лицом «я всё объясню».
— Макс, брат, давай поговорим…
— Заходи, — сказал я. — Снял ботинки?
Он улыбнулся. Снял. Прошёл в гостиную. Сел на диван. Тот самый, на котором, наверное, они с ней…
— Я знаю, что ты думаешь… — начал он.
— Знаешь? — я подошёл, включил ноутбук. — Тогда посмотри вот это.
На экране — видео. Он и она. В гостиной. Целуются. Он снимает с неё свитер. Она смеётся. Говорит: «Он же идиот, ничего не поймёт».
Артём побледнел.
— Откуда у тебя…?
— Я устанавливал скрытые камеры. С августа. После того, как ты «случайно» оставил у нас свою зубную щётку.
Он вскочил.
— Ты псих!
— Нет. Я просто мужчина, который понял: в этом мире есть два типа людей — те, кто платит, и те, кто пользуется. Вы — вторые.
— Что ты хочешь?
— Хочу, чтобы ты исчез. Из моей жизни. Из её жизни. Из этого города.
— Или?
— Или я отправлю это видео твоей жене. И твоей начальнице. И в налоговую. Потому что, между прочим, ты сдаешь эту «квартиру» — да, да, твою квартиру на Рублёвке — через «Авито» как апартаменты. Без налогов. Это называется — мошенничество. По УК РФ — статья 159.
Он опустился на диван. Пот выступил на лбу.
— Ты не сделаешь этого…
— Сделаю. И ещё. Ты вернёшь мне деньги. За те ночи. За те ужины. За ту бутылку. Всё. Иначе — я разрушу тебя.
Он молчал. Потом кивнул.
— Ладно… Ладно.
Я записал всё на диктофон. Его согласие. Его признание. Его страх.
Через неделю он перевёл деньги. 287 тысяч. Точные расходы за последние три месяца. Я не взял ни копейки сверх. Не из милосердия. А чтобы не быть таким, как они.
Он исчез. Сбежал в Краснодар. Жена ушла. Работу потерял.
А она? Она пыталась вернуться. Звонила. Писала. Говорила, что «поняла». Что «он не стоил того».
Но я уже не верил словам. Только фактам.
Сегодня я живу один. В той же квартире на Ленинском проспекте. Возле метро «Университет». Каждое утро вижу из окна студентов. Они целуются. Смеются. Ничего не боятся.
А я стал другим.
Я больше не верю в «навсегда».
Но зато я верю в справедливость.
И в договоры.
Потому что любовь можно подделать. А вот банковский перевод — никогда.
Только сегодня утром мне пришло письмо. От неё. Она пишет, что беременна. Что ребёнок — мой.
Я смотрю на тест с двумя полосками, который она прислала. И думаю: а вдруг это его? Вдруг это очередная игра?
Но… а если нет?
Если это моё?
Если это последний шанс на то, чтобы всё исправить?