— Ты опять поздно.
Голос у неё стал таким… плоским. Как будто вытерли пыль с мебели, но забыли, что под ней — трещины.
Я снял куртку. В прихожей пахло лимонным воском и чем-то ещё — кисло-сладким, будто переспелый персик, оставленный на батарее. Её новый аромат. Тот, что она начала носить три недели назад. Не спросила, нравится ли мне. Я и не спрашивал. Думал, это просто мода. А мода — она как майка на изнанку: не понимаешь, зачем, но молчишь, чтобы не выглядеть старым.
— Да, работа, — буркнул я, бросая рюкзак на табуретку. Табуретка — дубовая, от бабушки, с вырезанным сердечком на спинке. Помню, первым делом после свадьбы Марина говорила: «Ты же не будешь таскать эту старую штуку в новую квартиру?» А потом сама её отполировала, поставила в прихожую. Говорила: «Пусть будет что-то от твоей семьи».
От семьи.
Ха.
— Ты хоть поешь? — спросила она, не выходя из кухни.
— Позже.
— Как всегда «позже».
Пауза. Звук ножа по разделочной доске — ритмичный, раздражённый. Она резала лук. Я знал: если лук — значит, что-то случилось. Или наоборот — ничего не случилось, и ей нужно было чем-то себя занять, чтобы не смотреть в глаза.
Я прошёл мимо. Кухня — её территория. Светлые шкафы, белая плитка с серым швом, как шрам от операции. В углу — мой подарок на годовщину: маленькая кофемашина. Она так и не научилась ею пользоваться. Говорила, что «капучино варит, как будто из чайника». Но каждый раз, когда я приходил, там стоял запах кофе. Всегда.
В спальне — тишина.
Слишком тихо. Нет ни звука телевизора, ни шуршания простыней. Только тиканье часов на комоде. Те самые. С кукушкой. Подарок от её отца. Я ненавидел их. Особенно в три ночи, когда кукушка, как сумасшедший, орёт в полной тишине. Но Марина сказала: «Это память. Он бы расстроился».
Я сел на край кровати. Простыни — свежие. Пахнут «Ласко». Её любимый порошок. Всегда с фиалкой. А на подушке — волос. Длинный. Тёмно-русый. Не её. У неё — каштановые, с медным отливом. А этот — почти чёрный у корня, концы выбелены солнцем.
Я поднял. Прокрутил между пальцами.
— Ты чего там? — раздалось из кухни.
— Ничего.
Но в голове уже зазвенело.
Нет. Не может быть. Она же… мы же…
Вспомнил вчерашний вечер. Она сказала, что уезжает на дачу к подруге. Оля. Та самая, с которой они дружат с института. У Оли муж — программист, редко выходит из комнаты. Говорят, страдает аутизмом. Марина всегда жалела её. «Оля одна, как палец», — говорила. И ездила к ней каждые пару месяцев.
Но сейчас — не сезон для дач. А у этого волоса — запах. Не просто запах. А её аромат. Тот самый, кисло-сладкий. И ещё… древесный. Мужской. Дорогой. Как у…
Я не успел додумать.
— Паш, — она вошла в дверной проём. В руках — тарелка с омлетом. — Ты так выглядишь, будто у тебя похоронная процессия в голове.
Я поднял глаза.
Она стояла в том самом халате — белом, с вышитыми вишнями. Подарок на Новый год. Мы тогда смеялись: «Теперь ты будешь как в японском сериале — красивая жена, готовящая завтрак для мужа».
Но сейчас её глаза — пустые. Не злые. Не виноватые. Просто… пустые. Как будто она уже не здесь.
— Откуда у нас чужой волос в постели? — спросил я. Тихо. Слишком тихо.
Она замерла.
Миллисекунда. Только миллисекунда — а я всё прочитал. Всё.
— Что? — переспросила, будто не поняла.
— Волос. На подушке. Чёрный. Не твой.
Она поставила тарелку на комод. Очень аккуратно. Как будто боялась, что стекло треснет. А потом:
— У тебя галлюцинации. Ты переутомился. Три смены подряд, как собака.
— Я не собака.
— Нет? А кто тогда сидит в больнице, пока жена — на даче, а дома — чужой волос?
— Ты была на даче? — спросил я.
— Да. У Оли.
— Покажи переписку.
Она усмехнулась. Тонко. Сквозь зубы.
— Ты теперь будешь требовать переписки? Фото чеков? Онлайн-трансляцию?
— Просто покажи.
Она достала телефон. Пролистала. Подала.
— Видишь? Пятница, шесть вечера. «Приехала, всё норм».
Я посмотрел. Всё как она сказала. Но… скриншот. Не сам чат.
— Это скрин.
— Ну и что?
— А где чек с ЖД?
— Я на машине.
— На чём? Твоей?
— Да.
— Где она?
— В гараже.
Я подошёл к окну. Отодвинул штору.
Гараж — рядом с домом. Мы живём в Подмосковье, в коттеджном посёлке «Лесные озёра» — модно, дорого, с камерами на каждом углу. Их машина — «Тойота Рав-4». Серебристая.
Но в гараже — пусто.
— Машины нет, — сказал я.
— Она… уехала. Вчера. На ТО.
— В воскресенье?
— Ну, у них выходной. Но я договорилась.
— С кем?
Она молчала. Смотрела в пол. И вдруг — слёзы. Настоящие. Быстрые, горячие.
— Паш… это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Это… не измена.
— Тогда что?
— Я… — она сглотнула. — Я просто… отдохнуть хотела.
— От меня?
— От всего.
Я сел. Спина — ледяная. В ушах — гул. Как будто в черепе завелись пчёлы.
— Кто он?
— Никто.
— Не ври.
— Это… коллега Оли. Он помогал ей с садом. Мы просто… разговаривали.
— И спали в одной постели?
Она не ответила. Только закрыла глаза.
И тогда я понял.
Не Оля. Оля — прикрытие. Она давно не ездила к Оле. А этот «коллега»…
Я встал. Пошёл в ванную. Открыл шкафчик. Её косметичка — на месте. Но… помада. «Chanel Rouge Coco». Она её терпеть не могла — говорила, что «слишком розовая». А теперь — новая. Вскрытая.
И на зеркале — пятно помады. От поцелуя.
— Ты целовалась с ним здесь? — крикнул я.
— Нет!
— Тогда откуда помада на зеркале?
Она замолчала.
Я вышел. Прошёл на кухню. Взял её кофе.
— Ты пьёшь кофе по утрам?
— Иногда.
— А вчера?
— Паш… перестань.
— Ты его варила? Для него?
Она повернулась. Глаза — полные боли. Или страха.
— Ты хочешь убить меня взглядом? Давай. Только знай: я не одна в этом браке задыхалась.
— Я работал. Для нас.
— А я что? Сидела в четырёх стенах? Ждала, пока ты вернёшься в два ночи?
— Я врач. Я спасаю людей.
— А кто спасал меня, когда я плакала по ночам? Кто слушал, когда я говорила, что боюсь, что у нас не будет детей?
Я замер.
Дети.
Мы пробовали. Три года. Обследования. Гормоны. Потом — отказ. Она сказала: «Бог не дал. Значит, не судьба».
А теперь…
— Ты думаешь, он даст? — спросил я.
— Не знаю.
— Он знает, что ты замужем?
— Не твоё дело.
Я стоял. Смотрел на неё. На ту, что была мной любима. Что смеялась, когда я пел в душе. Что плакала, когда умерла моя мать. Что держала мою руку в реанимации, когда у меня был приступ на работе.
И теперь — чужой запах. Чужой волос. Чужая помада.
— Я уйду, — сказал я.
— Куда?
— Куда-нибудь. Не твоё дело.
— Паш…
— Заткнись.
И тут — звук. Мягкий. Как стук по стеклу.
Мы оба обернулись.
На подоконнике — голубь. С белой ленточкой на лапке.
— Что это? — прошептала она.
Я подошёл. Развернул записку.
> «Она соврала. Машина в сервисе “Авто-Гарант” на Рублёвке. Проверь камеру на въезде. Он был с ней. Вчера. В 19:47. — О.»
Я поднял глаза на Марину.
— Оля написала.
— Что? Нет… она не…
— Она твоя подруга. Она всё видела.
— Это ложь!
— Ты думаешь, я не знаю, где находится “Авто-Гарант”? Я там машину чинил прошлой зимой. Это в двадцати километрах от дачи Оли.
Она побледнела.
— Почему она…
— Потому что твой “коллега” — её муж.
Тишина.
Голубь улетел.
А я — нет.
Я достал телефон. Набрал номер.
— Привет, Андрей. Ты ещё работаешь в “Авто-Гарант”?.. Отлично. Слушай, мне нужна запись с камеры на въезде. Вчера, 19:40… Да, срочно.
Она смотрела на меня. В глазах — паника.
— Зачем тебе это?
— Чтобы знать правду.
— Ты разрушишь нам всем жизнь!
— Нет. Ты уже разрушила.
Через два часа Андрей прислал видео.
Я включил.
На экране — её “Тойота”. Водитель — она. Рядом — мужчина. Высокий, в очках, с сумкой через плечо. Они смеются. Он целует её в щёку.
Это был Макс. Её однокурсник. Тот, на чьей свадьбе мы познакомились. Тот, кто говорил: «Паш, береги её — такую не найти».
Я выключил видео.
— Он знал, что мы вместе?
— Да.
— И всё равно?
— Он… сказал, что любит меня.
— А ты?
— Я… не знаю.
— Нет. Ты знаешь.
Я встал. Собрал вещи. Не много — рюкзак, документы, фото в рамке: мы в Крыму, 2019. Она в красном платье, я — с обгоревшими плечами. Счастливые.
— Ты куда?
— К адвокату.
— Зачем?
— Развод.
— Павел… подожди.
— Нет.
— Я же… я могу всё объяснить.
— Нет. Ты не можешь. Потому что нет оправданий тому, чтобы лгать тому, кто спал на полу у твоей больничной койки, когда у тебя аппендицит был.
Я вышел.
За дверью — мороз. Декабрь. Ветер резал лицо, как лезвие.
Но я не чувствовал холода.
Только пустоту.
Она не пыталась вернуть меня.
Через неделю я подал на развод.
Она не возражала.
Через месяц — суд.
Она пришла в том же белом пальто. Без макияжа. Сказала: «Я не буду спорить. Ты прав».
Судья утвердил.
Неделю спустя — новость в WhatsApp. От Оли:
«Макс ушёл от меня. Уехал в Ереван. Марина звонила, просила вернуться. Я не ответила. Паш… спасибо, что не стал мстить. Ты хороший человек».
Я не ответил.
Прошёл год.
Я живу в однокомнатной квартире на Ленинском проспекте. Работаю в онкоцентре. Спасаю жизни.
Иногда вижу её в метро. Она — с другим. Высокий блондин. Всегда держит её за локоть, будто боится, что убежит.
Я не смотрю.
Но вчера…
Она подошла.
— Паш… я беременна.
Я кивнул.
— Поздравляю.
— Это… его.
— Я понял.
— Я хочу, чтобы ты знал.
— Зачем?
— Потому что… это могло быть нашим.
Я посмотрел ей в глаза. Впервые за всё время — без боли. Без гнева.
— Нет, — сказал я. — Это никогда не могло быть нашим. Потому что у нас было доверие. А у тебя — нет.
Она заплакала.
А я ушёл.
И больше не оглядывался.
Но он даже представить себе не мог, что завтра придёт письмо от нотариуса с известием о смерти Оли — и с запиской, в которой она просила передать ему один единственный предмет из её дома…