— Ты опять пришёл пьяный?!
Голос Лены резал, как лезвие по стеклу. Она стояла в дверях кухни, в том самом шёлковом халате цвета засохшей крови, что я подарил ей на день рождения два года назад. Халат шуршал, будто он что-то скрывал. Или кого-то.
— Я не пьян, — сказал я, снимая пальто. Оно провоняло потом, сигаретным дымом и запахом метро в час пик. Виски, конечно, выпил. Пару глотков в баре у «Чистых прудов», пока ждал такси. Но не пьян. Просто… устал. Как всегда.
— Ты воняешь, как будто спал в мусорном баке.
— А ты — как будто ждала кого-то.
Она замялась. Только на долю секунды. Но я заметил.
Её пальцы подрагивали, когда они касались пояса халата. Она не завязывала его — просто держала, будто боялась, что он сам распустится. Волосы были влажные. Не от душа — оттуда бы тянуло паром и мятой. А от неё пахло… ароматом. Чужим. Дорогим. Сладковато-древесным. Не тем, что я дарил.
Я прошёл мимо. В гостиной — тишина. Слишком тихо. Даже кошка, Мими, не мяукала. Обычно она встречала меня у двери, виляя хвостом и требуя корм. Сегодня — ни звука. А на диване — смятая подушка. Не так, как мы её оставляем. Мы оба аккуратные. Она — почти маниакально. А тут вмятина, как от чьей-то головы.
— Кто был? — спросил я, не оборачиваясь.
— Ты с ума сошёл? Никого не было!
— Тогда почему кошка в ванной заперта?
Она не ответила. Только глубоко вдохнула. И в этом вдохе — страх. И вина. И что-то ещё… вызов?
Я пошёл в ванную. Мими сидела в углу, свернувшись в комок, смотрела на меня с той самой кошачьей обидой, будто я её предал. На полке — флакон её любимого парфюма. Закрытый. А рядом — другой. Мужской. «Terre d’Hermès». Не мой. Я пользовался «Aqua di Parma».
— Лена! Это чьё?
Она вошла, закрыв за собой дверь. Медленно. Точно знала, что теперь не уйти.
— Это… подарок. От подруги Светки. Она купила мужу, сказала, попробуй, может, тебе понравится.
— Светка? Та, у которой муж аллергик и не может пользоваться даже дезодорантом?
Она моргнула. Быстро. Слишком быстро.
— Ну… она… просто купила.
Я посмотрел на неё. На эти глаза — серо-зелёные, как талый снег в марте. Глаза, в которые я верил семь лет. С которыми венчался в Троице-Сергиевой Лавре, потому что она мечтала об этом. С которыми покупал эту трёшку на улице Академика Янгеля — в ипотеку на двадцать лет, чтобы «у ребёнка было своё окно». Только ребёнка так и не было.
— Лена… — голос дрогнул. Я не хотел этого. Не сейчас. — Кто он?
Она отвела взгляд. Потянулась к зеркалу, будто поправляя прядь. Но рука её дрожала.
— Не знаю, о чём ты…
— Хватит врать!
Я ударил ладонью по раковине. Не сильно. Но звук прозвучал как выстрел. Мими вздрогнула. Лена — тоже.
И тут… началось.
Мы познакомились на выставке в Манеже. Она стояла у картины Айвазовского, будто пыталась увидеть в море что-то, чего не было. Я подошёл, сказал глупость: «Вы тоже боитесь утонуть?» Она улыбнулась. Той улыбкой, от которой в груди что-то щёлкает — и уже не закроется.
Ей было двадцать пять. Мне — тридцать. Она — архитектор интерьеров. Я — IT-специалист в крупной компании. Не гений, но стабильно. Мы жили скромно, но с мечтой. Она хотела дом с садом. Я хотел, чтобы она была счастлива.
Свадьбу сыграли через год. Без пышности, только близкие. На следующий день улетели в Италию — на две недели. Вернулись с кучей фото, запахом моря на коже и полной уверенностью, что это навсегда.
Пять лет мы строили быт. Я уезжал в офис в семь утра, возвращался в девять вечера. Она — работала из дома. Потом заказы стали реже, и она сказала: «Пусть пока всё держится на тебе». Я согласился. Не колеблясь. Потому что любил.
Но за последний год что-то изменилось. Она стала холоднее. Отстранённее. Говорила, что устала. Что хочет «пространства». Я думал — это кризис. Что пройдёт. Купил ей билеты в Париж на юбилей. Она отменила за день до вылета. «Не хочу летать одна», — сказала. Хотя я отпросился.
А теперь — этот парфюм. Этот халат. Эта тишина, в которой пахнет чужим телом.
Следующие дни я превратился в тень. Наблюдал. Слушал. Записывал.
Купил недорогой диктофон. Положил в ящик тумбочки. Надеялся, что услышу хоть что-то. Но Лена стала осторожной. Звонила шёпотом. Уезжала «к подруге». Но однажды…
Я вернулся раньше. Сказал, что совещание отменили. Поднялся на лифте. Открыл дверь ключом — тихо.
Из спальни доносился смех. Мужской. Низкий. Уверенный.
Я замер. Сердце билось где-то в горле.
— …она дура, но верит, что я работаю допоздна.
— А ты не боишься?
— Чего? Что этот бедолага узнает? Он же даже не подозревает, что живёт в чужом доме.
Лена засмеялась. Точно так же, как смеялась со мной… когда мы только познакомились.
Я открыл дверь.
Они сидели на кровати. Она — в платье, которое я никогда не видел. Он — в дорогой рубашке, расстёгнутой на два пуговицы. На пальце — перстень с тёмным камнем.
Он вскочил.
— Ты…
Я не сказал ни слова. Подошёл к тумбочке, вытащил ноутбук. Открыл.
— Я знаю, кто ты, Артём.
Он побледнел.
— Откуда ты…
— Ты — бухгалтер в компании моего бывшего друга. Того, которого ты отправил под суд, подбросив документы. Меня ты считаешь «бедолагой», но не знаешь, что я три месяца копал твою биографию. Потому что Лена не просто изменяла. Она слила мне данные с моего рабочего сервера. Через флешку, которую я «случайно» оставил на столе.
Лена смотрела на меня с ужасом.
— Ты… всё знал?
— Знал, что ты спишь с моим врагом. Знал, что вы планировали обанкротить меня, вывести деньги через офшоры. Знал, что этот дом — уже не мой. Что вы оформили доверенность от моего имени, подделав подпись.
Я достал из кармана пакет.
— Вот протоколы экспертизы. Вот распечатка переписки. Вот видео с камеры в подъезде, где ты впускаешь его в 3:17 ночи.
Артём шагнул к двери.
— Ты не посмеешь…
— Уже посмел.
Через час в дверь постучали. Не полиция. Следователь. С ордером на обыск квартиры Лены и Артёма.
Потому что за неделю до этого я подал заявление в прокуратуру. О мошенничестве, подделке документов и присвоении имущества.
Суд длился два месяца.
Лена пыталась умолять. Плакала. Говорила, что «просто потеряла себя». Что Артём «дал ей чувство жизни».
— Ты дал ей чувство вины, — сказал я на одном из заседаний. — А теперь — срок.
Артёма осудили на пять лет. Лену — на два условно. Дом остался за мной.
Сегодня я сижу на балконе. Пью чай. Мими лежит у ног, мурлычет.
В квартире пахнет кофе и лавандой. Больше ничего чужого.
Иногда я думаю — а что, если бы я не заметил ту вмятину на подушке? Не услышал смеха за дверью? Не купил тот дешёвый диктофон в «Пятёрочке»?
Но… я заметил.
Потому что дом — это не стены. Это доверие. А когда его нет — остаётся только притон.
И я не позволю ему стать моей могилой.
Но он даже не знал, что у Лены в сумочке лежал ещё один флакон. Тот, что она купила для следующего.