— Ты знал? — голос у неё дрогнул, как старая нить на швейной машинке. Она стояла у окна, спиной ко мне, в том самом кремовом халате, что я привёз из командировки в Минске три года назад. На левом рукаве — пятно от кофе, которое она так и не отстирала. Вспомнилось, как я тогда, в гостинице «Южная», выбирал между этим халатом и шёлковым пледом, думая: «Наташа любит уют, а не роскошь».
— Знал ли я, что ты спишь с Кирсановым? — спросил я, не повышая тона. Голос вышел спокойный — слишком спокойный для человека, чья жизнь только что рассыпалась, как стеклянный шар в руках пьяного.
Она медленно обернулась. В глазах — не стыд, не страх. Сострадание. Как будто это я предал её, а не наоборот.
— Не говори так грубо, Саша. Мы же… взрослые люди.
— Взрослые. Да. Особенно когда жена встречается с коллегой мужа каждую среду в отеле у метро «Филёвский парк», пока он сам сидит на совещании в «Сколково» и срывает дедлайны, чтобы не просрать кредит.
Она вздрогнула. Не от слов — от того, что я знал.
— Откуда… — прошептала она, сжимая пояс халата.
— Ты думала, я не замечу? Что не пойму, почему твои «курсы йоги» вдруг начались именно в апреле, когда Кирсанов вернулся из отпуска? Или почему у тебя в сумке появился аромат «Chanel №5» — того самого, что он носит на запястье?
Она молчала. За окном — дождь. Мелкий, московский, такой, что липнет к стеклу и не смывается неделями.
— Ты… всё это время знал?
— Нет. Сначала — нет. А потом… начал видеть.
Наша квартира на Тёплом Стане — трёшка в новостройке 2018 года. Бежевые стены, светлый ламинат, итальянская плитка в ванной и кухонный гарнитур за 780 тысяч — всё в рассрочку. Я работал в IT-аудите, 12-часовые дни, выезды в регионы, ночные звонки из-за разницы во времени. Наташа — бухгалтер в средней фирме, официально. На деле — больше занималась оформлением декретных для подруг и подработками по «оптимизации» зарплат. Мы познакомились в 2012-м, на выставке в «Экспоцентре». Она тогда пришла с подругой, в бежевом платье, с родинкой над верхней губой и манерой поправлять волосы, когда нервничала. Я влюбился сразу. Через полгода — свадьба. Через год — ипотека.
Мы мечтали о ребёнке. О даче под Звенигородом. О том, чтобы к тридцати пяти годам уже ездить на море не чартером, а на своей машине.
А потом — тишина.
Она стала «уставать». Прекратила готовить. Перестала смеяться над моими глупыми шутками. По вечерам уходила в телефон, как в бункер. Я списывал это на стресс, на кризис, на возраст.
Пока не увидел фото.
Случайно. В её Google-фото, когда заряжался от её аккаунта — она забыла выйти. На экране — селфи в зеркале. Она, в чёрном платье, с бокалом вина. На шее — чужая рука. Мужская. Загорелая. С браслетом из кожи и серебра — тем самым, что Кирсанов купил в Стамбуле и хвастался им на корпоративе.
Сердце остановилось. Потом застучало так, что я почувствовал пульс в висках.
— Почему он? — спросил я, садясь на край дивана. Тот самый диван, на котором мы смотрели «Офис» по ночам, обнимаясь под пледом с дыркой от её сигареты.
— Он… понимает меня.
— А я — нет?
Она отвернулась.
— Ты всё время на работе. Ты не слышишь, когда я говорю. Ты не видишь, что я…
— Что ты что, Наташ?
— Что я умираю здесь! — вдруг вырвалось у неё. Голос сорвался. Глаза блестели. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как будто я — мебель. Как будто я просто… фон.
— А ты? Ты видела, как я возвращался с командировок в три ночи? Как я отказывался от отпуска, чтобы закрыть проект? Чтобы мы могли платить за эту квартиру, за этот холодильник, за твои курсы иконописи, которые ты бросила через неделю?
— Это не про деньги, Саша!
— А про что? Про то, что Кирсанов водит тебя в «Белугу» и дарит тебе «Chanel»? Про то, что он «понимает» тебя, потому что у него машина новее и зарплата выше?
— Нет! — Она шагнула ближе. — Это про то, что я перестала чувствовать себя женщиной рядом с тобой.
— А с ним почувствовала?
Тишина. Только капли дождя по стеклу.
— Да, — тихо сказала она.
Я кивнул. Встал. Подошёл к шкафу. Достал чемодан.
— Уходишь?
— Нет. Ты уходишь.
— Что?
— Ты слышала.
— Но… это моя квартира!
— Нет. Это наша квартира. И я не хочу, чтобы ты жила здесь, пока я пытаюсь понять, как дальше дышать.
На следующий день я пошёл к юристу. Потом — к частному детективу. Звали его Михаил Петрович, бывший опер, с лицом, будто вырезанным из дуба, и руками, которые знали, как ломать кости, но сейчас только листали бумаги.
— У вас есть доказательства? — спросил он, поправляя очки с толстой линзой.
— Фото. Переписка. Арендованный номер в отеле «Филёвский» на имя Кирсанова.
— А что вы хотите?
— Не хочу мести. Не хочу скандала. Хочу, чтобы она заплатила. За всё.
Он кивнул.
— Тогда давайте посмотрим, что у неё в бухгалтерии.
Оказалось — многое.
Наташа не просто встречалась с Кирсановым. Она помогала ему выводить деньги через подставные фирмы. Три фирмы, зарегистрированные на её тётю из Калуги (та умерла два года назад, но документы «работали»). Через них шли миллионы — отмывались, дробились, уходили в оффшоры.
Кирсанов — не просто коллега. Он совладелец нашей компании. Мой босс.
И он знал, что я женат на Наташе.
— Он играл вдвойне, — сказал Михаил Петрович, раскладывая распечатки на столе. — Использовал её как бухгалтера и как… дополнительный актив.
— А она?
— Она думала, что он её любит. А он просто страховался. Если что — всё повесят на неё.
Я не пошёл к ней сразу. Нет. Я дал ей неделю. Неделю, чтобы жить в квартире, пить мой кофе, спать в нашей постели, не зная, что я знаю всё.
Потом — вызвал.
— Мы с тобой должны поговорить, — сказал я по телефону.
— Ты вернулся?
— Нет. Но мне нужно, чтобы ты пришла в офис.
— Зачем?
— Просто приди.
Офис нашей компании — на Новом Арбате, 21-й этаж. Стекло, мрамор, вид на «Москва-Сити». Я ждал её в переговорке. За столом — папка. В ней — копии документов, скриншоты, распечатки звонков.
Она вошла в 18:07. В том самом чёрном платье. Без аромата.
— Что это? — спросила, увидев папку.
— Доказательства.
— Чего?
— Твоего участия в схеме вывода денег компании.
Она побледнела.
— Это… это не так!
— Ты регистрировала фирмы на мёртвую тётю. Ты подписывала фиктивные договоры. Ты знала, что деньги идут не туда.
— Кирсанов сказал… он сказал, что это легально!
— Он сказал тебе много чего, Наташ. Включая то, что ты ему нужна.
Она села. Руки дрожали.
— Что ты хочешь?
— Я подам всё это в налоговую. И в полицию.
— Ты… ты сведёшь меня с ума?!
— Нет. Я дам тебе выбор.
— Какой?
— Уйти из компании. Вернуть деньги. И уехать. Навсегда.
— А если я откажусь?
Я открыл ноутбук. Включил запись.
— Слушай.
Голос Кирсанова: «Если что — ты сама виновата. Я тебя предупреждал: не болтай. И не думай, что я тебя спасу. Ты — расходный материал».
Она закрыла лицо руками.
— Он… он так говорил?
— Ты думала, он тебя любит? Он использовал тебя. Как и я… нет. Не как я. Я любил тебя.
Слёзы. Настоящие. Впервые за всё это время.
— Прости, Саша…
— Прощение — это не мой выбор. Это твой.
Через месяц она уехала в Краснодар. Продала свою долю в квартире. Вернула компании 2,3 миллиона — всё, что успела «заработать». Кирсанова уволили. Сейчас он под следствием.
Я остался один. В той самой квартире.
Иногда мне кажется — я слышу, как она поправляет волосы. Как смеётся над глупой шуткой.
Но это — только дождь.
Сегодня я иду в детский сад. Привожу племянника — брата моей жены. Он остался без матери (та погибла в ДТП), а отец — в тюрьме.
И когда мальчик смотрит на меня и говорит: «Ты теперь мой папа?», я киваю.
Потому что семья — это не только те, кто рядом. Это те, кого ты выбираешь, даже когда боль не проходит.
А Наташа… она получила то, что заслужила. Не месть. Не ненависть.
Правду.
И правда — самое жестокое наказание.
Но я даже представить себе не мог, что через год она вернётся… с ребёнком. И скажет, что это мой.
Продолжение следует…