— Ты знал? — спрашиваю я, держа в руке чашку кофе, которая вдруг стала чересчур горячей. — Или всё это… всё это время ты делала вид?
Она сидит на краю кровати — нашей кровати, — всё ещё в том самом халате с выцветшими маками, который я привёз ей из Сочи на нашу десятую годовщину. Халат висит на ней, как пустой мешок, и я мысленно отмечаю, как остро выступают ключицы, как подрагивает левый глаз — тик, который она отхватила в прошлом году от бессонницы. Тогда я думал: от работы, от переживаний за сына. А теперь понимаю — от другого. От него.
— Знаешь, Саша… — начинает она, и голос у неё странный: не тот, что по утрам будит меня шепотом «Погода хорошая — выспишься?», а какой-то глухой, будто из-под воды.
— Не «Саша», — перебиваю я. — Не смей называть меня Саша. Не сейчас.
Меня зовут Александр Петрович Максимов. Мне сорок два. Работаю инженером на нефтегазовом промысле в Ямало-Ненецком автономном округе — короче, на вахте. Три недели труда, одна неделя дома. За последние пять лет я провёл дома, посчитал, сто сорок семь дней. Сто сорок семь утренних поцелуев, сто сорок семь ужинов и… двести тридцать семь пропущенных звонков. От неё.
Её зовут Марина. Сорок лет. Бывшая бухгалтер, теперь — «фрилансерка», как она говорит. Занимается «финансовым консалтингом для малого бизнеса». На деле — ведёт бухгалтерию для пары кофеен на Волхонке и для какого-то интернет-магазина экзотических кактусов. У нас есть сын — Данил, двенадцати лет. Учится в лицее №1535. Хороший мальчик. Тихий. Любит собирать модели «Звёздных войн» и смотреть документалки про космос. В последнее время стал чаще молчать. Я думал — возраст.
Наша квартира — трёшка на третьем этаже в старом сталинском доме на улице Тимура Фрунзе, рядом с парком «Сокол». Дом — 1953 года, кирпич, высокие потолки, окна на юго-запад. Всё сохранилось: лепнина, дубовые двери, даже чугунные батареи с резьбой. Я купил её за двадцать лет копейка к копейке. Перед свадьбой. Хотел, чтобы у нас был дом, а не «жильё». В углу гостиной — старый советский буфет из ореха, что достался от мамы. На нём — ваза с сушёными лавандовыми цветами, которую Марина поставила сюда в день новоселья. «Пусть пахнет домом», — сказала тогда. Теперь от неё пахнет чем-то другим. Сладковатым, чужим. Его ароматом.
Я вернулся раньше срока. Вахта сорвалась — техника вышла из строя, всех распустили. Решил сделать сюрприз. Ночевал у друга в Ховрино, а утром, в семь утра, поднялся на наш этаж с чемоданом и пакетом с фермерским творогом, который она любит. Ключ провернул тихо — она всегда оставляла мне запасной в буфете у соседки. Дверь открылась. В прихожей — её туфли вперемешку с мужскими ботинками. Не моими. Мои — в шкафу. Эти — из грубой кожи, с золотистыми пряжками. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять — они не из «ЦУМа» и не из «Боско». Скорее всего — с «Авито» или где-то на «Черкизовке».
И тогда я услышал… смех. Тихий, приглушённый. Из нашей спальни.
Тихо подошёл. Дверь была приоткрыта на пару сантиметров. Внутри — смятая постель. На моей подушке — чужая голова. Мужчина. Лет тридцати пяти. Лысеющий. Борода, очки в тонкой оправе. На нём — мои тапочки. Мои тапочки.
А Марина сидела рядом, прижавшись к нему, ладонью гладя ему грудь. И говорила:
— …а он всё равно верит, что я дома одна. Бедный мой лошадка…
— Кто он? — спрашиваю я теперь, стоя у окна. За стеклом — декабрьский вечер. Фонари уже горят. Внизу — женщина выгуливает лайку, ребёнок пинает снеговика. Жизнь идёт. А у меня внутри — пустота. Холодная, как снег в подворотне.
— Ты не поймёшь, — шепчет она.
— А ты попробуй объяснить. — Я поворачиваюсь. Смотрю ей в глаза. В её глазах — не стыд. Не страх. Облегчение. Да, чёрт возьми! Облегчение! Как будто она ждала этого момента. Как будто я — лишнее напоминание о чём-то, что ей давно мешало.
— Это… это не то, что ты думаешь, — говорит она, нервно теребя пояс халата.
— А что я думаю? — усмехаюсь я, но смех выходит с хрипотцой, с болью. — Что ты, пока я мерз на Ямале, делила мою постель с… с кем? С кем, Марина?!
— Он мой брат, — выдыхает она.
Молчание. Настоящее, тяжёлое. Такое, что слышен стук батареи в коридоре. И шум ветра за окном. И стук моего сердца — где-то в ушах.
— Что?
— Он мой родной брат, Саша. Родной.
Я смеюсь. Настоящим, горьким, истеричным смехом.
— Ну конечно! И ты, конечно, просто… обнимала его, пока я на вахте? А потом ещё и называла меня «лошадкой»? Брату? Это такой новый вид терапии — семейная тактильная?
— Перестань! — вскрикивает она. — Ты не понимаешь! Он попал в беду! У него долги! Он…
— Он спал в моей постели! — реву я, и в голосе — не гнев, а какая-то отчаянная, животная боль. — С твоим ароматом на подушке! С моими тапочками на ногах! А ты… ты гладила его по груди и смеялась надо мной!
Она опускает голову. Слёзы капают на халат, оставляя тёмные пятна.
— Он… он сказал, что если я не помогу, его убьют. Что он втянут в какую-то историю с фальшивыми документами… Что его бывшая жена подала на него в полицию, а он… он скрывается.
— И ты решила его спрятать у нас? В моей квартире? В моей кровати?
— У нас была отдельная комната! — восклицает она. — Гостевая! Но… но трубы прорвало! Неделю назад! Ты же был на связи! Я писала!
И правда — помню. Неделю назад она писала: «Залило гостёвку. Сделаю ремонт, пока ты на вахте». Я даже прислал деньги. Пятьдесят тысяч. «Спасибо, родной», — написала она. А потом — фото сухой стены и улыбки.
— А постель? — спрашиваю я, и голос уже не дрожит. Он стал ледяным. — Почему именно моя постель?
Она молчит.
— Отвечай.
— Он… он простудился. У него температура была. Я не могла… не могла посадить его на диван. Он дрожал весь. А ты… ты же не приедешь раньше срока…
— А я приехал.
На следующий день я ушёл. Взял чемодан, документы, паспорт. Сын был в школе. Марина — на кухне, варила овсянку. Молчаливо. Мы не смотрели друг на друга. Перед уходом я остановился в дверях.
— Я подам на развод, — сказал я. — И заберу Данила.
— Ты не можешь! — закричала она. — Он мой сын!
— Он мой сын. И он не будет расти в доме, где мать… — я запнулся. — Где мать обманывает отца с братом.
— НО ЭТО ЖЕ БРАТ! — завопила она, и в этом крике — вся её ложь, вся её паника. — Это же не чужой! Это же семья!
— Не для меня.
Я не пошёл в полицию. Не стал устраивать скандал в подъезде. Но я начал копать.
Потому что интуиция — не зря её называют шестым чувством. А у меня, как у инженера, ещё и седьмое — проверка фактов.
Сначала — брат. Её «родной брат» — Артём Петрович Белов. Родился в 1989 году в Кемерово. Марина — в 1985-м. В Кемерово. Проверяю — и правда, есть такой. Но… но запись о нём в базе ЗАГСа — подозрительно поздняя. Оформлена в 2018 году. То есть, когда Артёму было 29, а Марине — 33. И оформлено через суд. «Установление родства».
Странно. Очень.
Я звоню в ЗАГС Кемерово. Говорю, что брат пропал, нужны документы. Через пару дней мне приходит копия свидетельства о рождении матери Марины — Татьяны Ивановны Беловой. В графе «дети» — только Марина. Никакого Артёма.
И тогда я понимаю: он не брат.
Следующие дни — как в тумане. Я снимаю комнату в «Соколе», хожу в школу, забираю сына, вожу его на кружки. Он молчит. Только однажды, перед сном, спрашивает:
— Пап, а вы с мамой… разойдётесь?
— Возможно, — говорю я. — Но ты всегда будешь со мной.
Он кивает. И добавляет:
— Мама теперь часто плачет. И говорит по телефону шёпотом.
— С кем?
— С дядей Артёмом.
Я решаю проследить. Просто встать у подъезда. И ждать.
На третий день — он вышел. В тех же ботинках. В кожаной куртке, что явно не по погоде. Потёртый портфель через плечо. Пошёл в сторону метро «Сокол».
Я иду за ним. Дистанция — метров двадцать. Сердце колотится, как у подростка. Он заходит в «Пятерочку», покупает сигареты и кофе. Потом — в киоск «Мосгортранс», пополняет «Тройку». Садится в автобус №803.
Я — за ним.
Он едет до конца — до «Октябрьского поля». Выходит. Идёт пешком минут десять. Останавливается у офисного здания на Ленинградском проспекте. Не заходит. Садится на лавочку. Достаёт телефон.
Через двадцать минут к нему подходит женщина. В дорогом пуховике. С сумкой Prada. Они обнимаются. Целуются.
Я всё снимаю на телефон.
Жду. Смотрю. Запоминаю.
Потом подхожу.
— Артём Петрович? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он вздрагивает.
— Вы кто?
— Муж Марины. Той, что прячет вас в своей постели.
Его лицо бледнеет. Женщина с сумкой быстро уходит.
— Послушайте… — начинает он.
— Нет, ты послушай, — говорю я. — Либо ты сейчас всё рассказываешь. Либо я иду в полицию с видео, с записями, с вашими номерами телефонов, с квитанциями на твои покупки из моего холодильника. И с чеком на ремонт «гостёвки», который ты сам оплатил, потому что у моей жены на счету — ноль.
Он смотрит на меня. Потом — в землю.
— Мы не враги, — шепчет он. — Мы… мы с Мариной — партнёры.
— В чём?
— В бизнесе. Он называет это «финансовой помощью в сложных ситуациях». На деле — это мошенничество. Он подделывает документы, берёт кредиты на подставных лиц… И Марина — одна из них.
— То есть она… — я не могу договорить.
— Она работает на него. Уже два года. Сначала — просто оформляла документы. Потом… потом он стал приходить. Сначала — на одну ночь. Потом — чаще. Она говорила, что ты не любишь её, что ты всё время на вахте, что она одна… Он ей обещал… обещал вывести её на «свою» схему. Чтобы она зарабатывала сама. А ты… ты был помехой.
— И поэтому она решила, что лучше спать в моей постели с ним, чем ждать меня?
— Она… она думала, ты и не узнаешь.
— А ты? Ты — кто? Любовник? Начальник? Или просто дурачок, который поверил, что у неё есть брат?
Он молчит.
— Сколько у неё долгов? — спрашиваю я.
— Полтора миллиона. По трём кредитам. На её имя.
Я смеюсь. Горько.
— Так вот зачем ей «финансовый консалтинг». Чтобы отмывать твои грязные деньги.
В тот же вечер я вызываю Марину на встречу. В кафе на Волхонке. Там, где она оформляла «бухгалтерию» для кофейни. Где он, возможно, и нашёл её.
Она приходит в чёрном пальто, с сумкой через плечо. Глаза — красные. Видно, что плакала.
— Ты всё знаешь? — спрашивает она, садясь.
— Всё.
— Я не хотела… — начинает она.
— Не ври, — перебиваю. — Ты хотела. Ты хотела денег. Свободы. Может быть, даже — этого Артёма. Но ты не хотела меня.
— Я устала! — вырывается у неё. — Ты же понимаешь? Ты — на вахте, я — одна! Сын, квартира, счета… Ты присылаешь деньги, но ты не рядом! Я — человек, а не сейф!
— А если бы я был рядом — ты бы не изменила?
Она молчит.
— Вот именно.
Я кладу на стол папку.
— Здесь — все документы. Копии кредитных договоров. Записи разговоров. Видео. И заявление в полицию. Я подам его завтра. Но… я дам тебе выбор.
Она смотрит на меня, как на привидение.
— У тебя есть сутки. Ты лично идёшь к Артёму и требуешь, чтобы он вернул тебе все документы и погасил долги. Или — в полицию. Обоим.
— Он не вернёт! — шепчет она. — Он скажет, что это мои кредиты!
— Тогда ты идёшь в прокуратуру с моими доказательствами. И даёшь показания против него. В обмен — ты выходишь сухой из воды. Я не подам на алименты. Не буду спорить за квартиру. Но сын — остаётся со мной. Навсегда.
Она смотрит в окно. За стеклом — идёт снег. Медленный, белый, чистый.
— А если я не соглашусь?
— Тогда я подам всё. И тебя посадят. А сын… сын будет знать, что его мать — преступница и предательница.
На следующий день она приходит ко мне домой. Одна. В руках — папка.
— Он сбежал, — говорит она. — Утром уехал на такси с чемоданом. Оставил записку: «Прости. Деньги — не верну».
— И что теперь?
— Я… я пойду в прокуратуру. Сегодня.
— Хорошо.
— Саша… — она смотрит на меня с мольбой. — Можно… можно хотя бы попрощаться с Данилом?
— Нет, — говорю я. — Пока следствие не закончится. И пока я не буду уверен, что ты больше никогда не переступишь порог этого дома.
Полиция задержала Артёма через неделю. В Краснодаре. У него нашли поддельные паспорта, банковские карты на чужие имена, и список из 47 «партнёров» — в основном, женщин, как Марина. Один — даже мужчина, пенсионер, который оформил ипотеку «ради внуков».
Марина дала показания. Её не посадили. Условный срок. Суд учёл, что она сотрудничала.
Квартиру я оставил себе. Продал её. Купил двушку поближе к школе сына. В «Щукино». Тихо. Зелено.
Данил теперь спит спокойно. Иногда спрашивает:
— А мама когда вернётся?
— Никогда, — отвечаю я. — Но она всегда будет тебя любить. По-своему.
А я… я больше не верю в «навсегда». Но верю в честность. В правду. Даже если она режет, как стекло.
Последний раз я видел Марину в апреле. Она стояла у подъезда новой школы Данила. Весна. На ней — то самое пальто. В руках — букет тюльпанов.
— Я просто хотела… — начала она.
— Уходи, — сказал я.
Она кивнула. Повернулась. И пошла. Медленно. Как будто несла на плечах весь свой обман.
А я вошёл домой. Сын смотрел «Звёздные войны». На кухне — варился борщ. Пахло лавровым листом и чистотой.
Но она даже не подозревала, что главный удар я нанёс не в суде, а тогда — в тот самый день, когда сказал: «Ты не будешь расти в доме предательства».
Потому что справедливость — это не тюрьма. Это когда ребёнок больше не плачет по ночам.
А отец — больше не лжёт себе.
Это не конец. Это начало честной жизни.