И вот уже образуется цикл статей «Алхимия открытия», где мы исследуем потаенные уголки и яркие вершины современного искусства, мы движемся по пути, полному вызовов и откровений. Алхимия – это ведь не просто поиск нового, это глубокое постижение сути, стремление к истине в мире, где ее так легко спутать с имитацией.
В первой части этого увлекательного путешествия я делилась с вами непростой, но захватывающей миссией куратора – поиск и раскрытие новых имен, тех самородков, чьи голоса только начинают звучать в общем хоре. Это была ода интуиции и проницательности в попытке уловить зарождающийся гений. Затем мы размышляли над куда более фундаментальным вопросом: «А что делать, если художник не художник?» Пытались разобраться в критериях подлинности таланта, в тонкой грани между искренним творчеством и его имитацией, между призванием и амбицией.
Теперь же, когда мы имеем возможность идентифицировать нового творца и оценить его внутреннюю художественную состоятельность, перед нами встает еще более сложная, даже метафизическая задача. Ведь путь произведения искусства не заканчивается на мольберте или в мастерской. Его истинная проверка начинается, когда оно предстает перед зрителем, когда оно попадает в горнило общественного мнения и рыночных механизмов. Кто определяет его место в культурной иерархии? Какие силы влияют на его восприятие? Именно поэтому третья часть цикла «Алхимия открытия» посвящена теме, которая пронизывает всю историю искусства, но сегодня звучит особенно остро:
«Роль публики в определении массового и элитарного в искусстве: вопрос о подлинности или китче».
Работает ли подобное разделение в принципе? Актуально ли оно в наши дни? И если да, то кто сегодня диктует эти правила? Как мы отличаем глубинное высказывание от пустой декорации, истинное искусство от его коммерческого суррогата, от китча? Приглашаю вас продолжить этот важный разговор, чтобы вместе пролить свет на эти сложные грани современной художественной реальности.
В современном искусстве, где границы стилей, форм и смыслов постоянно размываются, вопрос о разделении на «массовое» и «элитарное» приобретает особую остроту. За несколько лет работы арт-критиком и куратором, мне пришлось быть свидетельницей бесчисленных метаморфоз в культурном ландшафте. Я наблюдаю, как некогда четкие категории теперь танцуют на грани исчезновения, ставя перед нами главный вопрос: не столько о том, для кого создано искусство, сколько о том, является ли оно искусством в принципе, или же скатывается в китч.
Исторически, разделение на элитарное и массовое искусство было относительно простым: оно определялось целевой аудиторией. Была высокая культура для избранных, обладающих образованием и стремлением к культурному досугу, и народная, доступная всем. Однако эти времена ушли. Сегодня нет такого зрителя, пусть даже с минимальным уровнем насмотренности, который бы не претендовал на свою элитарность. И, парадоксально, нет такого художника, сколь угодно глубокого или андеграундного, который бы не стремился в массы даже с минимальным количеством почитателей своего таланта. Да и дело ведь не всегда в количестве. Нередко мы наблюдаем, как художники, особенно представители концептуализма, сознательно затрудняют восприятие своего произведения. Зачем? Если грубо – то, чтобы добиться одобрения знатоков, своего рода избранной элиты, и, тем самым, отмежеваться от профанов, от той массовой аудитории, которая ищет легких и понятных форм. Это стремление к «массам» преобразуется в желание быть признанным «своими», теми, кто способен разгадать код, увидеть глубину там, где неподготовленный зритель увидит лишь бессмыслицу. Это переплетение амбиций и желаний, где «массы» могут означать не столько численность, сколько определенное качество восприятия, разрушает былые классификации.
Наибольшую тревогу вызывает тенденция к ошибочному определению элитарного искусства по его ценнику. Это ловушка, которая подменяет сущность иллюзией. И как раз тут-таки мы забываем о неком посыле, который автор вкладывал в свое творение, получаем «пустое» китчевое искусство с задранным до небес ценником, сделанном «из *овна и палок» и принимаем в нем элитарность (хотя порой есть ощущение, что оно не может являться искусством в принципе). Этот эффект мнения: «дорого и непонятно = высокое искусство» в таком случае ведет к снижению качества искусства в целом.
Мы наблюдаем кризис критического восприятия, когда публика забывает учитывать какую-либо информацию об авторе и/или его конкретной работе, не считает нужным интересоваться интерпретацией данного произведения. Вместо глубокого вовлечения и осмысления, происходит пассивное потребление маркеров статуса. Искусство, таким образом, перестает быть диалогом между творцом и зрителем, превращаясь в товар, чья ценность определяется лишь спекулятивной стоимостью. Это деградация, при которой подлинное значение, эмоциональный заряд и интеллектуальная провокация отступают на второй план перед блеском коммерческой упаковки. В этом контексте слова выдающегося арт-критика Клемента Гринберга обретают особую остроту: «Китч механичен и работает по формулам. Китч – это поддельный опыт и фальшивые ощущения. Китч меняется в соответствии со стилем, но всегда остается тем же. Китч – это воплощение всего поддельного в жизни нашего времени». Он указывает на то, что китч стремится уклониться от всех сложностей, трагедий и неприглядных сторон жизни, предлагая искусственно подслащенную, эмоционально манипулятивную версию реальности. Когда искусство избегает подлинной рефлексии и вызова, оно рискует стать именно этим «воплощением всего поддельного», пустым фасадом, за которым не скрывается никакой глубокой мысли или чувства, а лишь механическое воспроизведение узнаваемых форм без содержания.
На этом фоне наиболее действенным методом, способным дифференцировать критерии, мог бы служить функциональный подход. Это не просто иной способ классификации, а принципиально новый взгляд на художественное произведение как на активный элемент культурного поля. Определение элитарного и/или массового зависит не только от внутренних эстетических свойств, которыми художник наделяет свое творение, но и от тех вопросов, которые задает этому произведению читатель/зритель/слушатель, а также от функций, которые оно способно осуществлять в разные культурные эпохи. Произведение живет в диалоге со временем, и его место в иерархии часто определяется именно этой дискуссией.
Мы постоянно видим эту удивительную «подвижность» и способность искусства менять свои роли. Выдающиеся шедевры старых мастеров, некогда доступные лишь узкому кругу посвященных, почитаемые в храмах и дворцах, сегодня превратились в общекультурные фетиши. Они «разошлись» принтами и мемами по интернету, стали элементами одежды и интерьера. Их сакральность, некогда оберегаемая музейными сводами и академическими кругами, растворяется в повседневности, делая эти образы частью массовой культуры, узнаваемыми символами. Это не обязательно умаляет их художественную ценность, но кардинально меняет их функциональную роль – из объекта поклонения они становятся элементом декора или ироничного высказывания.
И наоборот, мы наблюдаем совершенно обратную картину. Такие жанры, как джаз и «классический» рок, которые когда-то были уделом масс, энергичной, но «низкой» культурой, вызывающей порой отторжение у консервативной публики, для последних поколений приобрели статус почти элитарного искусства. Их сложность, инновационность, глубокий социокультурный контекст и виртуозность исполнителей теперь анализируются в академических кругах, становясь предметом искусствоведческих исследований. Они требуют «особого понимания и погружения», подобно классической музыке, чтобы постичь всю глубину их влияния и новаторства.
Эта «подвижность» и многофункциональность произведения искусства убедительно доказывает, что жесткое, статичное деление на массовое и элитарное не только утратило свою актуальность, но и перестало быть адекватным инструментом для осмысления современного художественного процесса. Категории становятся не приговором, а временной меткой, зависящей от контекста восприятия, эволюции культурного вкуса и актуальных запросов общества.
Деление искусства на массовое и элитарное в наши дни постепенно теряет свою актуальность как принципиальный вопрос. Оно становится устаревшим фильтром, через который невозможно адекватно оценить современное художественное поле.
Сегодня главный и самый острый вопрос, который мы должны задавать себе, глядя на любое произведение: «Искусство или китч?» Это вопрос о подлинности, о глубине, о способности вызвать искренний отклик, а не просто мимолетное удовольствие или подтверждение статуса. Это призыв к более внимательному, критическому и осмысленному взаимодействию с искусством – как для художников, так и для публики. Только так мы сможем отличать зерна от плевел и сохранять истинную ценность культурного наследия.