Время в Лотлориэне текло, как медленный ручей, что петляет меж корней мэллорнов, не спеша и не торопясь. Для эльфов годы не были цепью, что сковывает тело, — они были песней, что эхом отзывается в душе. Аэлинэль достигла возраста, когда эльфийская юность переходит в пору зрелости, — около двухсот лет по счёту звёзд. По человеческим меркам она выглядела как девушка на пороге совершеннолетия, стройная и грациозная, с серебристыми волосами, что падали волнами до пояса, и глазами цвета молодой листвы, в которых отражалась вся глубина древнего леса. Но внутри неё уже зрела сила, что не ведала усталости, — сила, рождённая из песен природы и шепота ветра.
С тех пор, как Владычица Галадриэль подарила ей медальон с листом атэласа, Аэлинэль изменилась. Тоска по чему-то большему, чем золотая колыбель Лотлориэна, росла в ней, как молодое деревце, тянущееся к солнцу. Лес был её домом, её щитом, но она чувствовала, как его песни становятся тише, словно эхо далёкого шёпота. «Мир меняется, — говорила ей мать Лириэль, когда они собирали травы у ручьёв. — И ты изменишься с ним».
Обучение военному делу началось не по прихоти, а по необходимости. В Лотлориэне не было казарм, как у людей, — эльфы учились в гармонии с лесом, на открытых полянах, где ветер шептал секреты стрел и клинков. Наставником Аэлинэль стал её отец, Фаэлон, страж северных границ. Он был высок, как древний дуб, с волосами цвета зимнего серебра и руками, что могли натянуть тетиву лука быстрее, чем падает лист. «Воин не тот, кто убивает, — учил он дочь, — а тот, кто защищает. Лес учит нас терпению, но и быстроте».
Сначала Аэлинэль училась стрельбе из эльфийского лука — изящного, изогнутого оружия, сделанного из мэллорна, с тетивой из волос эльфийских дев. Лориэнские луки были длиннее и мощнее, чем у темнолесских эльфов, — их стрелы летели дальше, пронизывая воздух с песней ветра, способные пробить доспех орка на расстоянии трёхсот шагов. Фаэлон ставил мишени на деревьях, и Аэлинэль часами практиковалась, пока её пальцы не стали такими же ловкими, как паутина Арауны. «Дыши с луком, — говорил отец. — Он — продолжение твоей воли».
Затем пришло время меча. Лориэнские клинки были длинными, с лезвием, что сияло серебром в лунном свете, и рукоятью, украшенной листьями и рунами. Они были легче человеческих, но острее, способные разрезать паутину паука или кольчугу тролля. Фаэлон учил её фехтованию на поляне у ручья, где вода отражала их движения, словно зеркало. «Меч — не оружие, — наставлял он. — Это танец. Двигайся с грацией листа, падающего в ветер».
Но решение стать воином пришло не от уроков отца и не от песен леса. Оно родилось из видения, что посетило Аэлинэль в один из тихих вечеров, когда луна висела над Лотлориэном, как серебряный плод. Она сидела у ручья, того самого, где когда-то увидела лицо Владычицы, и медальон на её шее вдруг потеплел, словно живое сердце. Вода закружилась, и в ней возникли образы — тени, что ползли из далёких лесов, чёрные, как ночь без звёзд.
Она увидела крепость Дол Гулдур — мрачный оплот в сердце Темнолесья, где когда-то правил Некромант, слуга Тьмы. Башни её, высеченные из чёрного камня, вздымались, словно когти дракона, окружённые ядовитым туманом. Вокруг вились тени орков, а в глубинах — нечто древнее и злобное, главный враг эльфов: Саурон в былые времена, но теперь его тень, воплощённая в колдуне, что собирал силы для новой войны. Дол Гулдур сеял страх по всему Средиземью, его яд проникал в корни деревьев, заставляя леса гнить и умирать. Это была цитадель Тьмы, где пауки плели паутину из теней, а орки ковали оружие для завоеваний.
Видение длилось миг, но Аэлинэль почувствовала холод, что проник в её душу. Она увидела, как Тьма подбирается к Лотлориэну, и услышала шёпот: «Если никто не встанет, лес затихнет навсегда».
Трясясь от холода, Аэлинэль побежала к Карас Галладону, к Владычице. Галадриэль ждала её на вершине, в зале, где свет лунных лучей падал через листву, как серебряный дождь.
«Ты видела, дитя, — произнесла Владычица, её голос был как шелест ветра в кронах. — Тени растут. Дол Гулдур — рана на теле мира, и колдун, что правит там, — эхо древнего зла. Он собирает силы, чтобы поглотить всё живое».
Аэлинэль упала на колени, сжимая медальон.
«Почему я? — прошептала она. — Я всего лишь дочь леса. Я не воин».
Галадриэль положила ладонь на её голову, и тепло разлилось по телу Аэлинэль.
«Ты — последняя, кто ещё помнит песню. Но песня угасает. Темнолесье гниёт, эльфы уходят, люди слабеют. Если никто не встанет, тени поглотят всё. Ты видела опасность, потому что твоё сердце открыто миру. Стань воином, Аэлинэль. Не для славы, не для мести — для жизни».
«Но как? — спросила Аэлинэль, поднимая глаза, полные слёз. — Я боюсь».
«Бойся, — ответила Галадриэль. — Страх — это огонь, что закаляет душу. Я научу тебя. И когда придёт время, ты выйдешь за пределы леса. Ты будешь скакать на коне, и ветер будет петь твоё имя».
В тот миг Аэлинэль почувствовала, как сила вливается в неё. Она встала, и в её глазах загорелся огонь решимости. Путь воина был выбран — не из прихоти, а из любви к миру, что угасал.
С того дня уроки отца стали серьёзнее, а медальон — талисманом. Аэлинэль знала: опасность близка, и она не позволит тени поглотить песню леса.