Глава 1. «Первые нити»
В их небольшом районе новый дом называли «клюшкой» — по форме он действительно её напоминал: длинный, восьмиэтажный, с нелепо загибающимся в конце крылом.
Район был старым, обжитым, зелёным. Хрущёвские пятиэтажки, в прошлом заново покрашенные, выглядели словно разноцветные кубики в зелёной коробке. И лишь этот дом — новый, нахальный, со странной конструкцией — возвышался над прежними постройками, словно круизный корабль в порту среди прогулочных катеров.
Здесь селились в основном люди непростые: заведующие секциями в универмаге, преподаватели единственного в городе вуза, руководители отделов администрации среднего звена.
Семья Мальковых тоже принадлежала к «непростым». Отец, Борис Иванович, работал в администрации, заведовал отделом экологии.
— Ну что, Борис, опять твои экологи опять чего‑то там запрещают? — подшучивал над ним сосед, директор секции верхней одежды в центральном универмаге.
— Да не запрещаем, а регулируем, — смущённо поправлял галстук Борис Иванович. — Это ведь для общего блага…
— Для блага, для блага, — кивал сосед, похлопывая его по плечу. — Главное, чтобы костюмчик сидел!
Должность, конечно, не самая значимая, но само слово «администрация», а также костюм, галстук и портфель придавали вес этому, в сущности, аморфному и несколько глуповатому мужчине.
Вся власть в семье была в руках матери — Аллы Трофимовны. Эта властная женщина держала в крупном, отнюдь не женском кулачке свой отдел спортивных товаров, мужа — «переваренную тряпку, который не мог выбрать специальность получше; кому эта экология сдалась!», сына Илюшеньку, в котором души не чаяла, но умело скрывала свою любовь за запретами и упрёками в неблагодарности.
— Илюша, ты опять забыл убрать ботинки в шкаф? — строго спрашивала Алла Трофимовна, стоя в дверях его комнаты.
— Мам, я же только пришёл… — начинал оправдываться мальчик.
— «Только пришёл»! — перебила она. — А кто должен за тобой убирать? Я что, нанималась?
— Но я же не специально…
— Не специально! — она резко захлопнула дверь. — Всё у тебя «не специально»!
Жили тихо, спокойно, размеренно. В лифте пахло дорогими французскими духами. По утрам жильцы негромко приветствовали друг друга: мужчины обменивались рукопожатиями, а женщины незаметно осматривали соседок с ног до головы — чтобы потом обсудить их на кухне. Только там они могли позволить себе поговорить о других.
— Видела сегодня Анну Петровну? — шептала одна соседка другой, пока мужья были на работе. — Опять в новом пальто. Интересно, где она его взяла?
— А ты не знаешь? Её зять из‑за границы привез, — отвечала вторая, понижая голос. — Но ты никому…
В остальном же остерегались терять лицо, сплетничая при всех. Все хорошо знали: дружба и близкие отношения могут обернуться предательством — сдадут в один момент, и даже не поймёшь, кто.
Но… В каждой бочке мёда есть своё «но».
На третьем этаже жили те, кто никак не вписывался в систему координат этого подъезда: одинокая мама и три девочки. Они получили квартиру как погорельцы.
— Мамочка, а ты сегодня опять рано на работу? — спрашивала младшая из девочек, заплетая на ходу косичку.
— Рано, Леночка, — вздыхала тётя Валя, завязывая белый халат. — В поликлинике без меня никак.
— А нас в школу Юлька отведет, — радостно сообщала средняя сестра. — Сегодня контрольная по математике!
— Только не волнуйтесь, — напутствовала мать. — Всё будет хорошо. Главное — не торопитесь и внимательно читайте задания.
Старшая девочка, уже почти выпускница, молча собирала учебники. Она редко участвовала в утренних разговорах — слишком много забот было на её плечах.
— Юля, ты поешь перед школой? — беспокоилась мать.
— Поем, мам, — коротко отвечала девушка, не поднимая глаз. — Мы с Леной и Наташей вместе.
Так и жили: одни — в строгом порядке и негласных правилах, другие — в постоянной борьбе за место под солнцем. И хотя двери их квартир находились в одном подъезде, казалось, что они обитали в совершенно разных мирах.
Однажды утром Илья, спускаясь по лестнице, услышал за спиной торопливые шаги. Обернулся — Юлия, с портфелем и тетрадями в руках, чуть запыхавшись, догоняла его.
— Ой, привет! — она слегка улыбнулась, поправляя выбившуюся прядь. — Ты тоже опаздываешь? Сестренки заболели, пока уложила их, лекарство дала…
— А… да, — Илья на секунду растерялся. — Учительница по математике сегодня точно будет злиться.
— Она всегда злится, — рассмеялась Юлия. — Но если быстро проскочим через двор, может, успеем до звонка.
Юля схватила Илью за руку, и они припустили.
В среду ветер свистел особенно яростно, раскачивая деревья и заставляя прохожих ёжиться. В такую погоду вообще не хотелось выходить из дома, но мальчику нужно было идти в музыкальную школу. Кляня все на свете – и ветер, и музыкалку, и преподавателя по сольфеджио, для которой оправданием неявки была только травма, Илья начал собираться. Он вышел из подъезда и замер: по двору, будто не замечая буйства стихии, ехала на велосипеде Юлия. Её волосы разметались, куртка надувалась, как парус, но в движениях читалась удивительная уверенность. Она ловко объезжала лужи, смеялась, когда ветер бросал ей в лицо пригоршни дождевых капель.
— Ну ты даёшь! — крикнул Илья, когда она наконец остановилась рядом. — Разве можно так ездить в такую погоду?
— Можно, если хочется, — она пожала плечами, всё ещё улыбаясь. — А ты почему стоишь? Опаздываешь же.
Илья стоял и смотрел, забыв о времени, о том, что опаздывает. В тот момент он впервые увидел её по‑настоящему.