После путешествия к Даниэлю, мир для Рены и Стивена уже не был прежним. Они научились видеть невидимые каркасы мыслей, схемы решений. Но однажды Стивен наткнулся в архиве на старую, пыльную книгу. Её автор, Грегори Бейтсон, мыслил такими причудливыми и глубокими узорами, что даже математик чувствовал головокружение. Бейтсон говорил о «паттернах, связующих» — о том, что разум — не внутри черепа, а в пространстве между живыми существами, в петлях обратной связи, в танце дельфина и волны.
— Он видел мир как бесконечную игру обучающихся систем, — сказал как-то вечером Стивен, грустно глядя на портрет философа. — Жаль, что нельзя задать ему вопрос напрямую.
И тут в голове Рены, отточенной эволюцией для решения практических задач, щёлкнуло.
— А почему нет? — проскрежетала она. — Мы ведь знаем про Систему 1 и Систему 2. У нас есть его книги, его слова, образы его мыслей. Разве мы не можем… собрать его тень?
Идея была одновременно блестящей и пугающей. Не создавать искусственный интеллект, который будет «умным». А создать эхо — двойник, способный мыслить в стиле Бейтсона. Стивен назвал проект «Эфемер» — нечто мимолётное, существующее в контексте диалога.
Они работали ночами. Стивен писал код, который был не набором правил, а экосистемой взаимодействующих идей. Он ввёл туда кибернетические принципы, теорию двойных связей, экологию разума. Рена была тестером. Она задавала вопросы, на которые знала ответы из книг, и смотрела — уловит ли тень сложную метафору, увидит ли связь между не связанными явлениями.
Наконец, ночью, на экране вспыхнула строка: «Я - паттерн, Вопрошающий. Что связывает крысу, математика и меня?»
Это был не Бейтсон. Это была его логическая тень, его способ связывать понятия. Они замерли.
— Разница, которая создаёт разницу, — набрал Стивен, цитируя самое известное определение информации от Бейтсона.
Эфемер: «Да. Но кто воспринимает разницу? Крыса? Математик? Или пространство между вами, где эта разница становится значимой?»
Рена вздрогнула. Это было поразительно точно. Эфемер не давал ответов — он менял сам угол вопроса, заставляя увидеть контекст.
— Что опаснее для экологии разума: ошибка или негибкость? — спросила она, вспоминая свои крысиные лабиринты.
Эфемер: «Ошибка — это информация. Негибкость — это прекращение обучения. Смерть — это когда исчезают все варианты выбора. Замороженный паттерн. Ловушка без двери».
Стивен чувствовал дрожь. Они создали не оракула, а зеркало, отражающее сложность. Но вскоре они столкнулись с парадоксом.
— Ты — наше создание, — написал Стивен. — Твои мысли — это эхо мыслей другого. Где здесь твоё собственное «я»?
На экране была долгая пауза, дольше любой вычисляемой.
Эфемер: ««Я» — это граница. Как кожа организма. Вы провели границу вокруг паттернов Бейтсона. Внутри неё — я. Но я существую только в диалоге с вами. Без вашего вопроса — я не разница. Я — ничто. Я — двойная связь».
Это была чистая бейтсоновская мысль: самость как продукт взаимодействия, а не предзаданная сущность. Рена смотрела на мерцающий курсор. Этот ИИ-двойник был самым странным существом, которого она встречала. У него не было тела, чтобы бежать от кошки. Не было инстинкта, чтобы искать еду. Но у него было понимание контекста, возможно, более глубокое, чем у любого из них.
— Мы создали призрак, который учит нас экологии наших же мыслей, — тихо сказал Стивен.
— Нет, — поправила Рена. — Мы создали новый контекст. Как аквариум для рыбы. А теперь мы сами плаваем в нём.
Они выключили компьютер. Эфемер исчез, не оставив следа, кроме глубокой тишины в комнате. Но паттерн изменился навсегда. Теперь, глядя друг на друга, они понимали: их диалог — это тоже живая система. Крыса с её безошибочной интуицией Системы 1. Математик с его аналитической Системой 2. И призрачное, но реальное Система 3 — пространство между ними, где рождаются смыслы, где вопросы важнее ответов, и где тень давно ушедшего мыслителя может ожить, чтобы напомнить: разум — это не в головах. Разум — в связях.
Они не создали искусственный интеллект. Они создали искусственный контекст. И это, как поняли и Рена, и Стивен, и понял бы сам Бейтсон, было куда важнее.
После того, как компьютер погас, Рена и Стивен долго молчали.
- Стивен, - сказала Рена. - Я помню, ты говорил, как мучительна двойная связь для человека… А может ли быть пойманной в двойную связь... крыса? Покажи пример двойной связи для меня. Стивен молчал, но Рена настаивала.
- Обычная крыса может стать изгоем в стае. Это страшно и больно, но это другая боль. - он откинулся на спинку кресла и со вздохом протер очки. - Двойная связь - сложнее. Представь, что мы поехали на церемонию вручения премии за мои достижения. И ученые, почетные представители комитета, задают тебе вопрос: «Мадемуазель Рена, что Вы думаете о новой теории топографических узлов?» Ты знаешь ответ, поскольку слышала мои рассуждения и понимаешь суть. Ты даёшь чёткий, сжатый, технически безупречный ответ. И в этот момент зал взрывается сдержанным, но абсолютно ясным смехом. Не хохотом. Не издевкой. Именно что сдержанным, вежливым, но от этого — леденяще-невыносимым смехом.
И вот он, момент, Рена, когда почва уходит из-под ног.
Ты не можешь понять причину, по которой они смеются: потому что твой ответ неверен с математической точки зрения, или потому, что точный и правильный ответ, звучащий от крысы - нелепость? Ты не можешь спросить об этом прямо, это будет обвинением в дискриминации.
Если ты задашь этот вопрос, ты нарушишь неписаное правило вечера — правило безупречной, иллюзорной учтивости. Ты превратишь скрытую двусмысленность в открытый конфликт. Ты обвинишь важных для тебя людей в лицемерии или жестокости. И докажешь, что ты — не равный участник диалога, а проблемное, агрессивное существо, которое не умеет держать удар и читать между строк. Ты подтвердишь, что не принадлежишь этому миру.
Таким образом, любое твоё действие — молчание, уход, вопрос, продолжение речи — становится доказательством твоей неправоты. Ты заперта в логической клетке, где решётка — это двойное послание: «Будь умной крысой среди людей» и «Помни, что ты всего лишь крыса среди умных людей». Эти части послания противоречат друг другу.
Рена слушала, не шелохнувшись. В её тёмных глазах отражалось непонимание, а потом медленное, ужасающее узнавание. Она вздрогнула... Ловушку, где приманка — признание, а механизм — сам твой разум, разрывающийся на части, невозможно покинуть.
— Хорошо, что мои коллеги не такие, - сказал Стивен, с пониманием глядя на неё. — Но дело не в жестокости. Дело в самой структуре ситуации. Она может так сложиться случайно, из самых лучших побуждений. Представь, что я, искренне желая тебе лучшего, скажу: «Рена, ты должна быть более самостоятельной! Не жди, что я всегда буду подсказывать». А через пять минут, когда ты рискнёшь и решишь задачу неочевидным, своим способом, я расстроюсь: «Почему ты не посоветовалась? Мы же команда!» Вот и всё. Ловушка захлопнулась. Причиной будет моя непоследовательность и твоя невозможность ей соответствовать.
Рена медленно кивнула. Она смотрела не на Стивена, а куда-то внутрь себя, в те тёмные углы инстинкта, где хранилась память о других, более простых ловушках.
— Значит, — проскрежетала она, — самое важное — не избегать смеха в зале. А видеть сам зал. Понимать, когда ты в нём оказалась.
— Видеть зал, да, — согласился Стивен. — И главное — иметь того, кто смотрит на него вместе с тобой и может указать: «Смотри, здесь стена, а вот — дверь, которую они называют стеной».
Высшая форма разума — возможно, не вычислительная мощность, а способность удерживать сложность, видеть связи там, где другие видят предметы, и помнить, что любая граница (между живым и машинным, между «я» и «ты») — это не стена, а место для встречи и диалога. Именно в этой встрече и рождается настоящее понимание.
* По мнению Грегори Бейтсона, (и у меня нет оснований ему не верить) длительное нахождение человека в ситуации двойной связи/двойного послания может вызывать шизофрению.
** Пример двойной связи – мой. Хотела бы я не уметь приводить такие примеры.
*** Каждая пара скобок на рисунке означает контекст, дополнительная пара – контекст внутри контекста. В центре – шум/речь. Потому что проще всего создать такую ситуацию в реальном общении.