Зовут меня Алексей Зуев. Сам я с деревни Вехно, Новоржевского района. 1921 года рождения. На фотографии я второй слева. Пацан ещё, но других изображений от меня не осталось. Мне тут девять лет. Слева от меня моя мама Анастасия. Передо мной брат Коля. За ним сестра Крестя, справа наш старший брат Тимофей и его жена Катя. Катя, к слову, очень добрая была. В феврале 44 года партизаны всех предупредили, что немцы отступать собрались и деревню сожгут. Всей деревней мы ушли в лес. Всё побросали, очень торопились, суеты много было, всем страшно. Моя сестра Наталья, впопыхах, на свою дочь Ольгу одела всю детскую одежду, какая в доме была, та идти не могла. Стояла плакала, что её теперь бросят одну. Пришлось её до самого леса на руках тащить. А Катя за собой вела трёх детей и корову. Народ ругался: корова зачем, чем, дура, ты её в лесу кормить будешь? Катя молчала, сама тогда не знала чем. А потом в лесу ветки тонкие собирала, траву высокую, что из снега торчала, рвала. Кормила корову, а молоком всех детей поила, никому не жалела.
Но это потом было. Я до этого пока не дожил. Когда надо было получать паспорт, я попросил записать меня Зуевым. Чтоб понятней было - наша семья с фамилией Семёновы. У нас в деревне только две фамилии: одни Семёновы, вторые Яковлевы. При отмене крепостного права, наверное, так вышло. Не знаю. А мне захотелось так писаться. Из-за деда. Любил я его очень. Кличка у него была – Зуй. Это его в честь птичек так окрестили – зуйки. Может был похож на них или сотворил чего – не скажу, только все в деревне звали его Зуём. Семья моя тогда сильно удивилась. Сестра Лизавета шутила:
- Выписался от нас, своим умом жить будет…
А я ничего ни от кого не выписывался. Память о деде хотел сохранить. И дети мои, чтобы с ней жили.
В 18 лет я женился. Жену мою звали Аней. Красивая, хорошая. Двое деток у нас родились. Погодки. Мне из-за них даже отсрочку от армии дали и призвали только в 41 году. В мае месяце. Служить я попал в Киевский военный округ. Обычная пехота. Бегай, прыгай, учись штыком бить. При кухне ещё… Я с детских лет дрова ловко колол, так старшина про мои способности узнал и стал я часто у кухни колуном махать. А тут война…
Нас в начале не трогали. Мы продолжали солдатские тренировки. Из сообщений знали, что немец здорово прёт. Все волновались, переживали. Нам говорили – враг будет разбит! – мы в этом не сомневались, только никак его остановить не могла наша армия. Не получалось его бить. Страшновато было. Не сходилось у меня в голове – мы вроде бы такие сильные, а разбить немца не получается… Может мы не так что – то делаем?
12 июля нас с утра подняли по тревоге, человек триста, наверное, посадили в машины и повезли на запад. Сомнений никаких не было – едем на фронт. Песни как положено пели, я петь не умею, молчал и думал: увижу ещё Аню и детей? Так мне тяжко было от мысли, что не увижу. Душу косой прямо сворачивало. Было бы сейчас под рукой грамм триста спирта, махнул бы не глядя. А то от переживаний своих, стал как мёртвый. Мне бы ожить…
Довезли нас до Белой Церкви. Там дивизию, считай, заново создавали. Она уже была в боях и от неё мало что осталось. Нас привезли на пополнение. Не успел перед нами командир полка выступить, только вот начал, а тут новый приказ – выдвигаться к деревне Мазепинцы и там держать оборону. Мы туда. Окопы копали, позиции обустраивали, спешка сильная была. Канонаду слышно было уже хорошо. Совсем рядом она. И к нам надвигается.
Вот в тех окопчиках и встретил я свой первый бой. Когда по нам снаряды и мины ударили… Их может и не так много было, а казалось – тысячи… И грохот страшный. Я на колени упал, голову руками закрыл и думаю – вот сейчас точно в штаны навалю. Подпёрло вот-вот… Меня от позора взводный наш спас. Лейтенант Червоненко, он бежит по окопу, материт нас всех (а тут в бою первый раз, считай все), и командует:
- Занять позиции! Приготовится к отражению атаки! Всем обосравшимся внимания на срам не обращать! Держать позиции!
Мне даже полегче стало. Не один я такой выходит. Встал, винтовку взял и приготовился стрелять. Вот и немцы бегут. Они бесы уже учёные. Пробегут шагов пять – залегли. Постреляли в меня и опять побежали. Я в них толком прицелиться не успеваю. Стреляю и всё мимо. А они по мне крошат, патронов не жалеют. Но тоже не попадают. Но им то труднее попасть. Они прицелиться не могут, стреляют так, чтоб я голову прятал и им наступать не мешал. Понял я их, думаю, надо сейчас не спужаться, подождать, и как они во очередной раз поднимутся – буду стрелять. Они подскочили, и я в одного попал. Радости никакой у меня не случилось, а облегчение на душе наступило. Спокойнее стало мне. Дальше уж я увереннее стал. Немцы поднимаются – я стреляю. Когда мимо, когда попадаю. Всё как положено – веду стрелковый бой.
Метров сорок они до нас не добежали, повернули назад. Вот тут-то, конечно, радость пришла. Посмотрел я направо-налево… Живых больше осталось… Мы главное тогда поняли – немец тоже воевать боится. Жить все хотят.
Неделю мы держали оборону. Не получалось у немца с нами ни черта. Он и танки на нас надвигал и минами забрасывал, но мы ничего, освоились. А потом к нам подошло большое пополнение, и мы перешли в наступление. Наверное, мы не так хорошо его придумали, только немец вдарил нам на встречу и разбил нас так, что, убитых у нас было – не сосчитать. И лейтенант Червоненко погиб. Жаль мне его сильно было - хороший он мужик.
А потом уж мы отступали до самого Днепра. На Каневский плацдарм. Хреново там было, не описать. Немец нас бомбил всю дорогу. Мины бросал, артиллерией накрывал, а мы ему и ответить не можем. Винтовки у нас, больше нет ничего. Иногда прилетали наши самолёты, и артиллерия нам помогала, вот если б так же, как у немцев было… Разве мы не старались? Старались. Только дело это – воевать – для нас новое. Навыка нет. Руки под него ещё не рабочие. Вот и выходило у нас криво. Командиры некоторые попадались никудышные. Толку кричать - расстреляю! Расстреливай, если поможет! А может лучше придумаешь чего из своей военной науки, как с немцем мастеровитей справляться. Он нас бомбит, а мы по нему пулями стреляем. Нас всё меньше становится, а ему всё трын – трава. И веры в нас всё меньше. На одних приказах стоим. Вот злости уже накопилось – девать некуда. Если уж так пошло – поднимай нас в последнюю атаку, умрём, но хоть покуражимся напоследок…
В общем, вывели всех, кто остался, на переформирование на левый берег. Сказали, что мы теперь будем в резерве. Резерв из нас совсем никудышный, от моей роты осталось семнадцать человек. Приехал к нас замполит – здоровенный такой майор с усами – много рассказывал про сокрушительные удары, которые готовятся и уже вот-вот будут. Я его слушал и очень надеялся, что он не брешет. Может и правда, где-то собрались наши армии, с танками, с пушками, самолётов, как в кино. Приезжала к нам в село передвижка фильм крутить, посмотрел я тогда, как это, когда самолёты всё небо закрывают. Страшно и душу перехватывает. Вот бы так и было, думаю. Мы тут оборону держим, чтобы этим армиям время дать, силы собрать. А сейчас они их собрали и немцам будем полный издец. Может уже и завтра даже. Надежда во мне зажила…
Последний свой бой приняли мы у станции Березань. До этого боя мы на месте тоже не сидели. Были в резерве под Черкассами, потом остров на Днепре охраняли. В конце концов оказались мы в селе Сошников. В нём и узнали, что немец разрезал всю нашу оборону, Киев теперь в окружении, а нам, чтобы вырваться из окружения, надо взять штурмом станцию Березань. На штурм пошли под утро. Драка получилась не шуточная. Бились мы из всех сил, и в Березань ворвались и на улицах уже бои вели… Бронепоезд наш со стороны Киева подошёл, вдарил своими пушками по полной… К вечеру мы почти уже взяли посёлок, только немец свои резервы подогнал, тут уж нам всю морду разворотили. Пришлось отступать, кому куда.
Нас оставалось восемь человек, мы на самом краю Березани из двух домов отстреливались. А как стемнело, мы по полям побежали до леса. Да направлением ошиблись. Не в ту сторону. Лес в конце концов мы нашли, да не тот. Рядом с ним село неизвестное. Сползали убедиться – село Большевик. Вроде мы такого не знаем. Карты у нас нет. Командиров тоже. Без старшего в армии беда. Мы друг на друга смотрим, похоже, как допытываемся: – «Ты? А может ты?». Наконец один, Серёга Костров, говорит:
- Предлагаю идти на восток. Ночами. Не могли наши далеко укатиться. Может дней через десять догоним их.
Других толковых предложений не прозвучало, значит стал Серёга командиром. Он, как я, с 21 года, успел уже в колхозе поработать, если что скажет, значит подумал, чтобы смешно не прозвучало, по делу. У нас пятеро постарше его были, но они на себя руководства брать не стали, молча с Серёгиной кандидатурой согласились.
Два дня мы в этом лесу просидели. Костра не разведёшь, сыро, к концу второго дня носами начали шмыгать. А вокруг то тут, то там, бои загораются, недолгие, но часто. Видать на немцев, такие же, как мы, нарываются. На третью ночь скомандовал Серёга: «Пора!» - и мы пошли. Местности понятно не знаем, идём туда, откуда солнце всходило. Шли прямо, увидели озёра и городок вроде между ними, взяли правее, начали обходить. А вокруг одни поля, случись что, нам и спрятаться негде. Под самое уже утро мы тряханулись малёхо, солнце вот – вот взойдёт, а мы, как сосна в поле – всем видать. Увидели пшеничное поле и прямиком в него нырнули. Пшеницу в этот урожай не убрали, стоит уже пожухлая, но прячет надёжно. Высокая. Колоски пообсыпались, а нам с голодухи и такие в почёт. Жуём зёрна, нахваливаем украинскую пшеничку, по карман рассовываем, в запас берём.
Как стемнело выдвинулись дальше. Выстрелов в круг уже меньше стало, а в том направлении, куда мы шли, их совсем не было. Я ещё подумал тогда: «Неужто наши совсем далеко отступили? Дойдем ли теперь?»
Не дошли. Под самое утро нарвались на немцев. А патронов у нас – у кого три, у кого четыре. Начали мы отстреливаться и отступать пытаемся. А у немцев пулемёт. Они как очередь дали, наших троих сразу срезали. Серёга закричал:
- Врассыпную! – тут уж я не скажу, куда бежал. Куда – то бёг. Спрятался потом в трёх кустах, отдышался. Начал осматриваться - один я. И стрельба утихла. Может погибли оставшиеся, может схоронились, где… До ночи я в укрытии своём сидел и размышлял. Как мне теперь быть? Почестному - надо идти к своим. Как шли с мужиками, так и дальше надо идти. По дорогу может прибьюсь к кому. Тут в окружении народищу много. Один не останусь. И головой я это понимаю. А вот душа против. Не хочет голову слушать. За Аню с детьми переживает. Если нас тут под Киевом разбили в пух, то деревня наша точно уже под немцем. Как они там? Нету у них защиты, окромя меня. А я вот где. И других мужиков из родни в деревне не осталось, наверное. Раздвоился я на два Лёхи. Сидел и мучился мыслями. Вконец надумал так: пойду к своим, хоть какой-то им опорой буду, пока наши не вернутся. А то, что вернуться, я нисколько не сомневался. Сейчас воевать подучаться и немца погонят. Обязательно. В армии, про которые усатый замполит говорил, уже не верилось. Наврал он. Были бы они, такого бы не произошло. Ночь опустилась, я и пошёл…
Вместо карты у меня люди были. Рукой мне махали, куда идти. В одной деревне, мужик уже в годах, переодел меня в свою гражданскую одежду. В другой женщина, красивая, добрая, послушала мой рассказ, да как завоет:
- И мой там же где-то был… Сгинул мой свет…
Я её успокаивать, мол, я же вот иду, живой, может и он сейчас выбирается, может конечно в плен попал, но ведь живой… Она меня не слушает. Плачет и воет. Так и не успокоилась. Дала мне еды на дорогу, два коробка спичек. И маленький кусочек мыла. Ты, говорит, перед домом, хоть в луже какой помойся, чтоб тебя свои при встрече узнали. Я её, как сестру обнял, она от переживаний подрагивает вся. И слёзы льются. Ушёл я. А в памяти она у меня будет до самого моего конца.
До своих я добрался во второй половине ноября. Снег уже лежал. И морозно было. Встретили радостно, но погодя оценили моё возвращение по-разному. Кто-то со страхом – наши вернутся, тебя же к стенке поставят… Другие, наоборот, поддерживали. Трудное нынче время, говорили, надо к родным людям поближе быть. Добавляли – пусть Сталин сам воюет. Обижены на него были, за то, что бросил тут народ под немца.
А немцы в центре села, у магазина, повесили листовку. «Москва скоро будет взята. Сталин сбежал. За ним и остальные сбежали. Красная армия разбита. Жители Петербурга хотят выйти с белым флагом». Расстроился я. Верить в это не могу. Сестра Лизавета посмотрела на меня, пальцем у виска покрутила. Говорит:
- Если они Москву возьмут – ейнай и подавятся. Нечё клюв вешать!
Через две недели после меня, домой вернулся наш брат Коля. Служил он в пограничном полку на Западной Украине. С боями они отходили на восток, пока не попали в окружение под Уманью. Потом пытались организовать партизанский отряд. Поначалу вроде хорошо получалось. Щипали немцев. Но с продуктами беда. Пошли по сёлам создавать продовольственный запас. Кто-то из местных донёс. Понятно, кому охота хлебом делиться, времена голодные у всех. Вот чтоб от приживал избавиться и донесли. Окружили отряд, а там уж кто как спасся. «Где наши, у меня даже представление нет. Слышали от местных, что вроде немцы уже Харьков взяли. Прямо руки от таких новостей опускаются. Столько земли так быстро утеряли. И колонны с пленными мы видели. Длиннющие. Конца им нет. Думаю, пойду домой. До дома ближе. Может к партизанам присоединюсь.», - Коля кашляет всё время. Неделю назад переходил реку и провалился под лёд. Еле выбрался. Жар у него. Мама лечит его как может. Лучше ему только не становится.
Коля так и не поправился. Умер в сорок втором году от чахотки.
А в сорок третьем году Крестю лошадь ударила копытом в живот. Месяц она промучилась, часто кричала от боли и умерла. А мы жили под немцем, как получалось. Коля перед смертью говорил мне, чтоб я шёл к партизанам. Даже требовал. Я его послушал, собрался и пошёл. По дороге думаю, что я им скажу? Вот я такой, был в окружении, к своим пробиваться не стал. Спросят – почему не стал? А мне и сказать нечего. Те мысли, что тогда были, для них ерундой покажутся. Буду стоять и молчать перед ними. Дезертир подумают. И к стенке поставят. Наверное, правильно поставят. В общем, вернулся я. Пока есть у меня время – с женой буду и с детьми.
Красная армия освободила нас в феврале сорок четвёртого. Мы все в лесу. От наших изб только печи остались. Я рядом с нашей кормилицей землянку выкопал. Крышу у неё старался делал, весна скоро, надо было так всё переложить, чтоб она воду не пропускала. Недели полторы времени ушло. А как всё закончил, собрал я вещи, долго обнимал – целовал детей, Аню. Аня плакала. Бабские дела конечно, но она меня любила, я знаю. Детей на руки взял, они такие родные, тёплые…
Пошёл…
Арестовали сразу. Когда рассказал, кто я и что со мной случилось, отвели к арестованным. Два дня прошло, про меня забыли что-ли, сидели с мужиками, за жизнь калякали. Переживали все. Кто разговором, кто молчанием. На третий день привели меня на допрос.
Допрос проводил капитан. Разговаривал со мной вполне уважительно. Попросил всю мою историю пересказать. Записал. Спрашивал про сельчан, кто, мол, как вёл себя в оккупацию. Я про своих ничего плохо сказать не мог. Да и не хотел. Понятно, как жилось – и кланяться приходилось и улыбаться барину. У нас барин был – полковник Клотц, совсем как в царские времена. А мы у него навроде крепостных. Ходишь к нему на работу, жалованье получаешь продуктами. Не ходишь, значит ты партизан. И жить не хочешь. А у большинства дети. Жить все хотели. Ходили и пахали на эту немецкую сволочь. Про полицаев спросил. Было двое, но они не из нашей деревни. Пришлые. С тех пор, как мы в лес подались, я их и не видел. Описал их, как мог. Капитан всё в протокол занёс. Потом показывает мне фотографию мужика с бородой. Знаю его? Первый раз вижу… Тут уж терпежу моего не хватило, я его прямо спрашиваю: «Когда меня расстреливать будут?». Капитан смотрит на меня недовольно:
- Трясёшься служивый? Правильно трясёшься. Значит вина на тебе есть, и сам ты про неё знаешь. Что там с твоей частью случилось, мне сейчас не разобраться. Да и не надо. Вы там почти все без вести пропавшими числитесь. Ты поле боя по своему желанию оставил. В партизаны тоже не пошёл. Воинский позор на лицо. У бабы своей под мышкой сидел. То, что сам пришёл, не стал скрываться – это хорошо. Значит вину признал и раскаиваешься. Это тебя плюс. Был бы сейчас сорок второй год или сорок третий, к стенке бы сразу я тебя поставил. А сейчас времена изменились. Немца мы бьём и люди для этого нужны. Пойдёшь в штрафную роту. Там уж как тебе фарт ляжет… Кровью искупишь или жизнью…
Месяц я в Новоржеве просидел, а в конце апреля отправили меня в ту самую роту. Меня и ещё троих. Штрафная рота 1 ударной армии. Стрежнёвский плацдарм, совсем рядом с Пушкинскими Горами. Наши места. От нашей деревни километров сорок. Не больше.
В наш приезд народу в роте мало было. За неделю боёв почти все полегли. Привезли нас, из разных других мест ещё мужиков подвезли… В общем, через день мы пошли в атаку. Приказ: взять деревню Уткино. Только мы поднялись, «Ура!», немец как дал по нам из четырёх пулемётов… Не немец это был, против нас латыши - эсэсовцы оборону держали, мы их по привычке немцами обзывали. Огонь у них плотный, головы не поднять, до деревни ещё шагов триста, назад шагов сто до наших окопов. Смерть как есть. Лежим, в сторону немцев стреляем, и они по нам. Ну не дойти нам до деревни. Всех посекут. И назад нельзя. До ночи лежали. Потом, как уж совсем стемнело, все, кто жив остался, стали к своим ползти. Только в окоп скатились, тут один мужик из него обратно полез. Может голову ему повело? От контузии бывает. Я его за ватник хватаю, ору: «Ты куда?», он мне по руке бьёт со всей силы:
- Не могу я так! Раненный со мной полз, помощи просил… Я его… Не могу я так! – вылез из окопа и обратно в сторону латышей пополз.
«Вот же ты дуринь», - а сам уже тоже за ним ползу. Спроси зачем, так я не отвечу – растеряюсь. Доползли мы до того самого раненного. Силы у него кончились, он лежит отдыхает, стонет временами. Мы его с двух сторон подхватили и начали вытаскивать. Он нам «спасибо» говорит, сам ногами пытается отталкиваться, помогает. Дотащили до окопа, стали одежду на нём расстёгивать, перевязать его надо, а он взял и представился. Лежит довольный собой, в небо смотрит, не моргает. Вот же ты гад, думаю. Поблагодарил нас от всей души. Пока тащили его силы поистратил, потряхивает меня, знобит. А напарник мой встал перед ним на колени и прощение просит.
- Заканчивай, - говорю ему, - простил он тебя. Спасибо же сказал.
Беру его за ворот, дёрнул вверх и за собой потащил. Он тут долго ещё может сопли лить, а мне голодуха так живот скрутила, жизни нет…
Три месяца мы на Стрежнёвском провоевали. И в атаки ходили. Когда нас мало оставалось, а подкрепления не было – в обороне сидели. Из тех, кто со мной был в самый первый день, осталось восемь человек. Кого убило, кому повезло в госпиталь уехать. Завидовал я последним. Ну так, малость. Искупили вину, дальше можно жить не оглядываясь. А у меня из ранений, только дырки от комаров. Контузии, конечно, они тут у всех, их никто уже и не считает. Везло мне…
В конце июля мы перешли в наступление. Со всего плацдарма в атаку пошли. Вот тут моё везение и сказало хватит. На второй же день. У деревни Галичина. Снаряд рядом со мной разорвался. Осколками меня в живот и ногу посекло. Боль нестерпимая. Света белого я больше не видел. Одно красное в глазах. А во рту вкус крови. Будто я её напился. Пошевелиться не могу, хочу раны руками зажать, а они меня не слушаются, развалились по земле в разные стороны и ничего больше делать не хотят. Берёзка надо мной от ветра шумит, над ней небо… черное…
Слышу бежит кто-то. Совсем рядом со мной. Я голову чуть приподнял. Хома! Наш же штрафник. Три недели, как на наш харч зачислен. Я ему из всех сил, что остались, кричу:
- Хома, помоги! Ранен я!
Он смотрит на меня, вроде как первый раз видит. А может вид делает, что не узнаёт. Может меня так разворотило, что время на меня терять ему не очень хочется. Я же не вижу, что там со мной. Он постоял немного, рукой махнул и дальше бежать.
- Хома, не бросай! Христом богом прошу!
Убежал, собачий сын… Умирал я часов шесть. С руками мне удалось справиться, зажал я ими рану на животе. И даже на бок повернулся и колени удалось согнуть. Так лежал калачиком, родных вспоминал… Аню с детьми, сестёр с братьями, мужиков, с которыми воевал… Отца вспомнил, давно его с нами нет… мама…
В конце августа Лёшка Зуев был обнаружен похоронной ротой и отвезён в братскую могилу, вырытую у Чертовой Горы. Документов при нём не было. Похоронен, как неизвестный.
В 1950 году в совхоз «Вехнянский» приехал командировочный. Выполнил свои хозяйственные дела и направился в сторону хутора Селище. Остановился рядом со стоявшей у дома учительницей Нюрой, поинтересовался, как ему найти Зуевых. Нюра показала на двух женщин, работавших в огороде:
— Вот они, Лиза, да Наталья. Сёстры Зуёвы. А что хотел – то?
- Покается мне перед ними надо. За брата их Лёху...
- Так иди, кайся… Не загораживай мне…
Мужчину звали Вениамин Хомутов. К сёстрам Зуевым он не пошёл. Покаялся перед Нюрой, а она уж потом всем рассказала…