Самвел сидел в гостиной, уставившись в мерцающий экран телевизора, когда Амина вышла из спальни, готовая к уходу. На ней было то самое чёрное платье, облегающее и слишком нарядное для простого «девичника». Оно подчеркивало каждый изгиб, напоминая Самвелу о тех временах, когда этот вид заставлял его кровь бежать быстрее. Теперь он лишь отметил про себя, что платье кричаще. Она поправляла серебряную подвеску на шее — подарок давно минувшего лета в Сочи.
— У Карины сегодня, — сказала она, не глядя на него. — Только девчонки. Болтать, вино… Ты не против, если я немного задержусь?
Он медленно перевел на неё взгляд. Его глаза были плоскими, как озёрная гладь в безветренный день. — Против? Нет. Делай что хочешь. Только не звони, если что — я рано ложусь.
Он солгал. Он не собирался ложиться. У него была встреча с юристом на следующее утро, и он просматривал папку с документами, которую прятал под стопкой газет. Измена Амины с Артуром три месяца назад была не раной, а ключом. Ключом от клетки, в которую он сам себя загнал. Теперь у него было железное основание для тихого, цивилизованного развода с максимальной выгодой для себя. Её позор стал его козырем. Он чувствовал не боль, а холодное, сосредоточенное удовлетворение стратега.
На дне рождения у Карины царил хаотичный, шумный весельем. И там был Артур. Не «заскочил на пять минут». Он был душой компании с самого начала. Артур, друг детства, чьи шутки всегда были с двойным дном, а взгляд — оценивающим. Он вернулся из долгой заграничной командировки, пахнул дорогим парфюмом и историями о парижских бульварах. Он смотрел на Амину не как на жену своего старого приятеля, а как на трофей, который когда-то упустил.
— Самвел, конечно, крепкий орешек, — сказал Артур, подливая ей вина. — Надёжный. Но где в нём огонь, Амина? Где этот самый… пыл?
Вино лилось рекой. Смех звучал всё громче, границы приличий таяли, как лёд под весенним солнцем. Воспоминания о беззаботной юности, когда они купались ночью в реке и мечтали о будущем, теперь казались не милыми, а горькими. Они были напоминанием о выборе, который она сделала в пользу стабильности, а не страсти. Карина подмигивала им, создавая атмосферу вседозволенности. Амина чувствовала, как почва уходит из-под ног, но падение казалось сладким и неизбежным. Её захлестнула волна давно забытых ощущений — быть желанной, быть центром чьего-то ненасытного внимания.
Потом были танцы в тесной гостиной, его руки на её бёдрах, уже не дружеские, а властные. Шёпот, губами почти касаясь её уха: «Ты до сих пор самая прекрасная. Он этого не ценит. Я бы ценил». И она, опьянённая вином, тоской и этим ядовитым вниманием, позволила увести себя.
Она проснулась на следующее утро на матрасе, брошенном прямо на пол в незнакомой квартире с видом на промзону. Голова раскалывалась от пульсирующей боли, во рту стоял мерзкий привкус дешёвого вина и стыда. Рядом, спиной к ней, спал Артур, его спина была покрыта незнакомыми родинками. Обрывки памяти врезались в сознание, как осколки стекла: беспорядочные поцелуи в лифте, его руки, срывающие с неё браслет, грубый ковёр под коленями. Реальность ударила с такой силой, что её стошнило. Она, задыхаясь, добралась до ванной, а затем, дрожащими руками, собрала разбросанную по полу одежду. Надела всё криво, не глядя. Выскользнула из квартиры, как вор, не оставив ни записки.
Дорога домой в такси была самым долгим и унизительным путешествием в её жизни. Она строила в голове хлипкие защитные сооружения: «Скажу, что напилась и уснула у Карины». Но её отражение в тёмном стекле автомобиля было лицом предательницы — бледным, с размазанной тушью и пустыми, испуганными глазами. Она не знала, что Самвел, проснувшись в два ночи в пустой квартире, прошёл все этапы — от беспокойства до леденящей догадки. В три ночи он позвонил Карине. Та, сонная и выбитая из колеи, пробормотала: «Она ушла с Артуром… Мне показалось, ты в курсе…»
Он был в курсе. Сидел на кухне в полной темноте, только свет уличного фонаря падал на его неподвижные руки. Когда в половине шестого ключ щелкнул в замке, он даже не пошевелился.
Амина замерла в прихожей. Весь её запас лжи и оправданий рассыпался в прах перед его молчаливой, неподвижной фигурой. Воздух был ледяным и густым, как сироп.
— Самвел… — выдохнула она, и голос её сорвался.
— С Артуром, — произнёс он, не оборачиваясь. Это был не вопрос. Это был приговор. — Интересный выбор. Наш общий старый друг.
Он медленно повернулся. В его глазах она не увидела ни ярости, ни боли. Увидела лишь тотальное крушение мира. Разрушенный пейзаж, на обломках которого он уже строил что-то новое, холодное и чужое.
— Я всё знаю, — сказал он, и три слова прозвучали как опускающийся занавес. — Но развода не будет.
Она рухнула на колени на холодный кафель прихожей, схватила его за руки, которые были холодны, как мрамор. Её захлестнули рыдания, слова вылетали обрывками: «Один раз… Не знаю, как… Пьяная… Прости, умоляю!»
Он высвободил свои руки с таким отстранённым усилием, будто снимал с себя ползучее насекомое.
— Прощения не будет, — его голос был методичным, лишённым тембра. — Но ты будешь жить с этим. Каждый день. С каждым утренним кофе и каждым выключенным светом. Я буду следить за этим.
И он сдержал слово. Он остался. Но Самвел, её Самвел — тот, кто мог от щекотки закатываться смехом, кто спорил с ней о книгах до хрипоты, кто в дождь бежал за мороженым, потому что ей «очень захотелось», — тот человек умер в ту ночь. На его месте поселился идеальный, бездушный администратор. Он перестал спать в их спальне, перенеся вещи в кабинет. Их общение свелось к обмену записками на холодильнике и коротким, информационным фразам в присутствии детей: «Родительское у Руслана в среду». «Зарина просила деньги на экскурсию». «Свет в подъезде снова не работает».
Через полгода её отчаяние достигло пика. Однажды ночью, пьяная от одиночества и тоски, она вошла в его кабинет. Он читал при свете настольной лампы и даже не вздрогнул.
— Самвел, — прошептала она. — Не могу больше. Просто прикоснись ко мне.
Он отложил книгу, посмотрел на неё долгим, безразличным взглядом. Потом кивнул. Не сказав ни слова, он провёл её в спальню. Всё было тихо, методично, лишено даже намёка на нежность или страсть. Он делал то, что считал физиологической необходимостью, глядя в темноту поверх её головы. Для неё это была попытка достучаться, вернуть хоть крупицу близости. Для него — акт подтверждения власти, демонстрация того, что её тело больше не имеет над ним силы. Закончив, он встал, не обняв её, и ушёл в душ. Звук льющейся воды был громче любых слов. Она лежала, глядя в потолок, и понимала — это не близость. Это ритуал унижения. И он будет повторяться. Редко, по его инициативе, всегда холодно и физиологично, напоминая ей, что она лишилась права на его тепло навсегда.
Дети — двенадцатилетний Руслан и семилетняя Зарина — стали немыми свидетелями этой войны на истощение. Они научились ходить на цыпочках, разговаривать шёпотом. Руслан ушёл в себя, в мир компьютерных игр, где правила были ясны, а предательства — частью геймплея. У Зарины появилась нервная привычка теребить прядь волос, пока на виске не образовывалось проплешинка. По ночам она пробиралась к маме: «Мамочка, папа нас разлюбил?» Амина, гладя её по голове, твердила мантру: «Нет, солнышко. Папа очень устаёт на работе. Он нас любит». Ложь наслаивалась на ложь, создавая слой искусственного льда, под которым всё живое замирало.
Так и текли годы — бесцветные, бессобытийные. Жизнь превратилась в высококачественную, дорогую симуляцию. Красивый дом, успешные дети (Руслан поступил на программиста, Зарина — на дизайнера), совместные фото для соцсетей на Новый год. Внутри — вакуум, нарушаемый лишь редкими, механическими актами холодного секса, после которых Самвел всегда долго и тщательно мылся. Он строил карьеру, зарываясь в работу. Она пыталась заполнить пустоту бесконечными курсами, волонтёрством, но дыра внутри лишь росла.
Инфаркт случился внезапно, через двадцать лет после того дня рождения. Он упал в своём кабинете, прямо на ковёр, который Амина когда-то выбирала с такой любовью. Он не крикнул. Просто рухнул, опрокинув тяжелую пепельницу. Она нашла его только утром, когда зашла сообщить, что сломался кран на кухне. Его лицо было странно спокойным, без гримасы боли.
После похорон, когда разъехались повзрослевшие дети и немногочисленные родственники, началась проза смерти — разбор вещей. В его кабинете, в потайном ящике старого бюро, который он всегда запирал на ключ (она нашла ключ в конверте с его личными печатями), лежала тонкая папка. А в ней — письма. Не ей. Женщине по имени Светлана. Нежные, страстные, полные тоски и обещаний. Датированные тем самым годом, что предшествовал её измене с Артуром. В одном из последних писем, написанном нервным, рваным почерком, значилось: «Света, я не могу всё бросить. Дети. Репутация. Карьера. Это безумие должно кончиться. Прости. Забудь меня».
Амина сидела на полу в пыльном кабинете, заваленном коробками, и смотрела на эти листки. Её мир, и без того хрупкий, рухнул окончательно. Его холодность, его неприступность, его «справедливое» наказание — всё это было не только реакцией на её падение. Это был щит. Щит, прикрывавший его собственную, более раннюю и, судя по письмам, более глубокую измену. Он не мог простить её, потому что не простил себя. Он строил для неё тюрьму, чтобы отбывать в ней срок и за свои грехи. Они были не палачом и жертвой, а двумя сокамерниками, ненавидящими друг друга за то, что каждый видел в другом своё отражение.
Она не заплакала. Слёз не осталось. Была лишь всепоглощающая, костная усталость и чувство абсурда. Двадцать лет жизни, двадцать лет ледяного ада — всё это оказалось построено на фундаменте лжи, в которой они оба утопали.
Она продала квартиру, щедро разделила деньги между Русланом и Зариной, оставив себе лишь небольшую часть. Купила старый, нуждающийся в ремонте домик на побережье. Не в шумном Сочи, а в тихом, забытом Богом посёлке, где улицы упирались прямо в галечный пляж. Переезжала осенью, когда туристов не было, и море было серым, неспокойным.
Теперь она жила у моря. Стояла на крошечном балконе, курила дешёвые сигареты, к которым пристрастилась недавно, и смотрела на горизонт. Ветер с моря пах солью, водорослями и бесконечностью. Он не приносил ни покоя, ни освобождения. Он лишь выдувал из неё последние остатки чего бы то ни было. Она существовала. Каждое утро варила кофе, каждый вечер слушала шум прибоя. Иногда к ней приезжали дети — повзрослевшие, чужие, со своими проблемами. Они разговаривали осторожно, обходя всё главное. Она смотрела на них и думала, что, возможно, единственное, что они унаследовали от родителей, — это умение молчать и нести свой груз, куда бы они ни шли.
Море было вечным. Оно ничего не знало ни о её стыде, ни о его лицемерии, ни о двадцати годах, выброшенных в пустоту. Оно просто было. И она была. Была, пока однажды утром не перестала бы быть. А до того — просто смотрела на линию, где вода встречается с небом, и ждала, когда же этот горизонт наконец поглотит и её.