Начало книги и её продолжение читайте на канале и на https://author.today/work/529136
Глава 3. Тяжелый путь
Мир за лобовым стеклом «буханки» перестал быть просто пространством. Он превратился в агрессивную, осязаемую субстанцию. Мороз в минус сорок два градуса — это иное состояние материи, когда воздух становится особо прозрачным, но при вдохе превращается в колючее стекло, а звуки невероятно звонкими, как удар молота по рельсу.
УАЗ полз сквозь эту ледяную атмосферу, похожий на упрямого железного жука. Внутри кабины пахло горячим маслом, старым дерматином и едва уловимым запахом сгоревшего бензина — ароматом жизни. Печка гудела на пределе, выплёвывая сухой тёплый воздух, но левая нога Максима, прижатая к двери, уже начала неметь от холода который искал мелкие щели, чтобы пробраться внутрь.
Максим вёл машину и был особо внимателен, осознавая опасность поездки в такой мороз. Он чувствовал каждый оборот колёс, перемалывающих перемороженный снег. Под колёсами был не асфальт, а снежный наст — плотный, спрессованный ветрами до состояния бетона, но коварный: стоило чуть взять в сторону, и машина могла провалиться в рыхлую бездну кювета.
— Температура двигателя восемьдесят, — глухо произнёс Борис, глядя на приборы. Он сидел справа, крепко сжимая автомат. Парень старался быть на чеку , но Максим видел, как его клонит в сон — не от усталости, а от монотонного укачивания.
— Боря, следи за давлением масла, — сказал Максим. — На таком морозе сальники дубеют. Если выдавит масло — встанем. А встанем — умрём. Это простая арифметика сибирской зимы.
Он не пугал сына. Он учил его мыслить категориями бойца, а не жертвы. В мире, где цивилизация рухнула, эмоции были роскошью. Остались только физика, химия, сопромат и ресурсы человеческого тела.
Внезапно фары выхватили из тьмы угловатый силуэт. Заброшенная АЗС возникла словно призрак прошлой сытой жизни. Покосившийся навес, занесённые снегом колонки, похожие на надгробные памятники. Здание магазина и кафе зияло выбитыми глазницами окон.
— Стой, — тихо сказал Борис. — Там… движение.
Максим плавно нажал на тормоз. УАЗ замер, но двигатель он не глушил. — Где?
— У крайней колонки. Справа.
Максим прищурился. Сквозь снежную позёмку проступил силуэт. Человек сидел, прислонившись спиной к бетонному основанию колонки, вытянув ноги. Поза была неестественно расслабленной для этого ада.
— Оружие на изготовку. Из машины не выходить без команды. Обзор — триста шестьдесят градусов, — скомандовал Максим. Он взял «Сайгу», проверил патронник и толкнул дверь. Морозный ветер ударил в лицо мгновенно, перехватив дыхание. Снег под сапогами скрипнул громко и звук, казалось, разнёсся на двести метров. Максим шёл, держа человека на мушке, но с каждым шагом ствол опускал всё ниже.
Человек не реагировал. На нём была дорогая когда-то пуховая куртка, разорванная на плече, и лыжные штаны. Шапка съехала набок. Лицо было бледное и напоминало восковую маску. Но глаза… Глаза были открыты.
— Не стреляй… — тихо и хрипло сказал он. Губы едва зашевелились.
Максим подошёл вплотную. Опустился на одно колено, закрывая незнакомца от ветра своим телом.
— Кто такой?
— Илья… — сказал тот. Вместе с паром изо рта вылетали последние капельки жизни. — Мы ехали… Машина встала. Солярка… гель…
— Где остальные?
Человек моргнул. Ресницы слиплись от инея. — Ушли. Попутка… Грузовик машину на сцепку. Взяли женщин… А по мне... По мне решили, что я обуза и долго не протяну. Вот я и здесь.
Максим перевёл взгляд ниже. Правая нога незнакомца была вывернута под неестественным углом. Открытый перелом, кровь пропитала штанину и замёрзла коркой, чёрной в свете фар.
— Давно?
— Час… А может, вечность. Тепло стало, слышишь? — Илья вдруг улыбнулся, и эта улыбка была страшнее оскала черепа. — Мама печку затопила. Пироги с капустой… Вкусно пахнет…
Максим знал этот симптом. Терминальная стадия. Организм, исчерпав ресурсы борьбы, выбрасывал в кровь эндорфины, даря умирающему сладкую иллюзию тепла перед финальной тьмой.
Максим подозвал рукой Бориса. Он подошёл, увидел ногу, увидел лицо Ильи и засуетился.
— Пап… Мы должны его забрать. У нас есть место. Аптечка…
Максим медленно поднялся. Он смотрел на сына, затем на умирающего. В его голове щёлкал калькулятор.
— У него гангрена начнётся через сутки, если он доживёт, — тихо, чтобы не слышал Илья, сказал Максим. — Ампутация в полевых условиях без наркоза и стерильности — это шок и смерть от потери крови. Мы не довезём.
— Но мы не можем его оставить! — голос Бориса сорвался на шёпот. — Это же человек!
Максим жёстко взял сына за плечо, развернув лицом к раненому.
— Смотри на него. Внимательно смотри. Это цена ошибки. Цена слабости. Цена надежды на «авось». Его бросили свои же. Те, кого он, возможно, защищал. Мы можем загрузить его в машину. Он умрёт через час в агонии, когда начнёт оттаивать. Ты готов слушать, как он будет кричать, когда нервы проснутся? Ты готов потом выгружать труп?
Борис молчал. В его глазах стояли слёзы, но это были слёзы взросления.
Илья вдруг дёрнулся, его рука, похожая на когтистую лапу в ледяной перчатке, схватила Максима за штанину.
— Не уходи… Просто посиди… Страшно одному… Темно…
Максим опустился обратно на снег. Он снял перчатку и накрыл ледяную руку Ильи своей горячей ладонью.
— Я здесь. Я не уйду. Спи.
Они сидели так минут десять. Вечность. Ветер выл в проводах ЛЭП, исполняя реквием. Максим чувствовал, как жизнь, капля за каплей, покидает чужое тело.
Когда дыхание Ильи прекратилось, Максим закрыл ему глаза.
— Всё, — сказал он, вставая и отряхивая колени. — Уходим.
— Мы его не похороним? — спросил Борис, не глядя на отца.
— Снег похоронит. Или волки. Поверь, это максимум, что мы можем сделать.
Они вернулись в машину. Внутри было тепло, но Бориса била крупная дрожь. Максим молча достал термос, налил крепкого, сладкого чая.
— Пей, Сынок.
Пока УАЗ набирал скорость, оставляя позади мёртвую заправку, Максим думал о том, что человечность в новом мире измеряется не количеством спасённых любой ценой, а способностью принимать решения, которые позволяют выжить твоей семье. Он не чувствовал вины. Только тяжесть. Тяжесть ответственности.
***
Степь кончилась к утру. Тайга встала стеной — мрачной, величественной, равнодушной. Огромные ели, укрытые снежными шапками, нависали над дорогой, превращая её в тоннель. Здесь ветра не было, но снег стал глубже. УАЗ начал сдавать. Наст здесь не держал. Колёса проваливались, рыча, машина садилась на мосты.
— Приехали, — сказал Максим, когда «буханка» в очередной раз беспомощно взвыла и замерла, накренившись на левый борт. — Доставай лопаты.
Следующие три часа превратились в каторгу. Они копали, подкладывали ветки и щиты, толкали, немного ехали и потом снова копали. Пот заливал глаза, тут же замерзая на ресницах. Мышцы горели огнём.
— Давай! Враскачку! — орал Максим, перекрикивая рёв мотора. Борис, красный от натуги, толкал в задний борт. УАЗ рычал, плевался сизым дымом, цеплялся шинами за ветки и, наконец, с хрустом вырвался из ледяного плена.
Они обессиленые сели в снег, тяжело дыша. Пар валил от одежды, как от загнанных лошадей.
— Пап… я есть хочу, — признался Борис. — Живот к спине прилип.
Максим посмотрел на сына. Запасы еды были, но консервы берегли на крайний случай. Нужно было мясо. Свежее.
— Доставай винтовку, — сказал Максим. — Видел следы на опушке? Марал прошёл. Крупный бык.
Охота в мороз — это искусство неподвижности. Они шли на лыжах, стараясь не скрипеть креплениями. Лес был тих, как собор. Только редкий треск лопающейся от мороза коры нарушал тишину. Максим читал следы как открытую книгу.
— Глубокий шаг, ногу волочит немного, — шептал он, указывая на следы. — Тяжёлый. Устал. Далеко не уйдёт, будет искать лёжку в ельнике.
Они нашли его через полкилометра. Король тайги стоял на небольшой поляне, обдирая кору с молодой осины. Могучие рога, пар из ноздрей, шкура, лоснящаяся даже в сумерках. Он был прекрасен. И он был едой.
Максим лёг в снег, устраивая винтовку на рюкзаке. Мир сузился до перекрестия прицела. Вдох. Пауза. Выстрел хлестнул по ушам сухим щелчком. Марал дёрнулся, встал на дыбы и рухнул, взметнув снежную пыль.
Разделка туши на тридцатиградусном морозе — та ещё задача, гонка со временем. Пока туша тёплая, шкура снимается легко. Стоит замешкаться — и она задубеет, превратившись в броню. Руки Максима были в крови. Пар от внутренностей поднимался столбом.
— Печень бери, — командовал он Борису. — В ней витамины. Сердце — матери, она любит. Остальное рубим на куски, чтобы влезло в мешки.
Борис работал ножом молча, сжимая зубы. Вчерашний мальчик, любивший играть в видеоигры, сегодня потрошил зверя, чтобы выжить. Максим видел, как меняется взгляд сына. В нём исчезал детский испуг и появлялась жёсткая, мужская сосредоточенность.
Вечером, устроив ночлег прямо в машине, которую загнали в густой ельник и замаскировали ветками, они жарили мясо на маленькой газовой плитке. Запах жареной оленины казался божественным.
— Знаешь, — сказал Максим, прожёвывая жёсткий, но невероятно вкусный кусок. — Тот парень, Илья… Он сдался не потому, что замёрз. Он сдался, потому что у него не было цели. Он ждал спасения извне. А мы… Мы не ждём спасения, мы создаём вокруг себя структуру для жизни. А завтра мы собирём во едино свой клан, и будем продолжать строить.
— Строить что? — спросил Борис.
— Порядок, Боря, нам нужен новый порядок. Хаос разрушает. Снег, мороз, бандиты — это всё беспорядок или энтропия по научному. А мы — структурируем пространство вокруг себя. Дом — это структура. Семья — это структура. Пока ты структурирован, ты не замёрзнешь и не умрёшь.
Борис кивнул, глядя на огонёк горелки.
— Дед, тоже структурный?
— Дед, да! — улыбнулся Максим. — У него тоже структура. Он тоже умеет создавать и строить порядки и его помощь нам очень нужна. Они с бабушкой будут основой для нашего нового мира, а мы будем им помощниками и опорой.
***
Спать легли по очереди. Дежурство стало такой же базовой процедурой, как мытьё рук перед едой. Максим дежурил первым. Он устроился на водительском сиденье, натянув шапку на самые брови. В салоне было темно, лишь тускло светились фосфорные стрелки приборной панели да красный глазок индикатора автономки.
Он перевёл взгляд на Бориса. Сын спал на заднем сиденье, свернувшись калачиком под спальником и куртками. Дыхание его было ровным, глубоким. Максим смотрел на него и чувствовал странную смесь гордости и вины. Гордости — потому что парень не сломался, выдержал этот ледяной марафон, добыл зверя, тащил тяжести, не ныл. Вины — потому что именно он, отец, вложил в эти ещё детские руки автомат и нож, отобрав у сына юность. Но выбора не было.
За обледенелым стеклом жила своей жизнью тайга. Где-то далеко, в чернильной тьме, гулко ухнул филин. Скрипнуло дерево, не выдержав внутреннего напряжения замерзающих соков. В этом мире человеку не было места по праву рождения. Здесь пространство нужно было отвоёвывать у природы ежесекундно.
Мысли Максима, как намагниченная стрелка, повернулись к дому. К Варе.
«Как она там?» — этот вопрос звучал в голове набатом. Перед глазами встала картина: Варя в их спальне на четвёртом этаже. Она наверняка сейчас не спит. Ходит от кровати к кровати, поправляет одеяла Андрею и Миле. Он почти физически ощущал тепло её рук.
Максим прикрыл глаза. Варя. Он видел её так ясно, будто она сидела рядом на сиденье.
— Ты думаешь, я уехал за родителями, потому что это нужно им? — мысленно спросил он у неё. — Нет, Варя. Я поехал за родными, за своим прошлым, за будущим, потому что это нужно пережде всего нам. Наша крепость сейчас — это замкнутый контур. Идеальный, но тупиковый. Мы съедим запасы, сожжём топливо, и что потом? Энтропия нас сожрёт. Чтобы система жила, она должна усложняться. Нам нужен клан: родная кровь, родные руки, старая мудрость отца и нежность матери.
Я знаю, тебе страшно одной. Ты слушаешь тишину и боишься, что я не вернусь. Но я справлюсь, Варя. Я прогрызу этот лёд, я переверну этот лес, но я вернусь. Потому что без меня ваша защита рухнет, а без тебя моя война потеряет смысл.
Эта мысль грела лучше любого обогревателя. Он вспоминал как в детстве ходил с отцом на рыбалку, как отец вытаскивал крючёк из его пальца и после поливал место прокола водкой, и много других светлых моментов связаных с отцом и матерью.
В 4 утра, точно по графику, зашевелилась куча одежды на заднем сиденье. Борис вынырнул из сна, потер лицо ладонями и сел.
— Батя? — голос хриплый спросонья. — Моя смена.
Максим посмотрел на часы.
— Всё тихо. Ветер поменялся, температура упала ещё градуса на три. Следи за «вебастой», если начнёт чихать — буди сразу.
— Понял. Спи, батя. Я смотрю.
Борис перебрался вперёд, занимая место стрелка и наблюдателя. В его движениях появилась скупость и точность взрослого мужчины. Максим отметил это с удовлетворением.
Он перебрался назад, в ещё тёплое, нагретое сыном гнездо из курток. Закрыл глаза — и провалился в темноту мгновенно, словно кто-то выключил рубильник.
Пробуждение было резким, как удар ледяной водой.
— Подъём. Рассвело, — голос Бориса звучал бодро.
Максим открыл глаза. Утро встретило их ослепительным, режущим сетчатку солнцем. Небо было высоким, пронзительно-голубым, без единого облачка — верный признак лютого мороза. Воздух за окном звенел от напряжения, алмазная пыль искрилась в лучах света.
— Сколько? — спросил он, не уточняя, о чём речь.
— Сорок километров, — отозвался Борис, прогревая трансмиссию перегазовкой. — Навигатор поймал пару спутников. Час, если не застрянем.
Сорок километров. Всего сорок километров отделяли их от прошлого. От дома, где Максим вырос, от верстака, за которым он впервые взял в руки паяльник, от людей, которые дали ему жизнь. Но теперь это прошлое должно было стать фундаментом для будущего. Там, впереди, их ждали не воспоминания. Их ждали родные люди, опыт, железо. И Максим был готов забрать это всё, чтобы построить новый мир для своей семьи.
— Поехали, — сказал он, и УАЗ, взревев мотором, тронулся, разрывая колёсами девственный снег.
#постапокалипсис#выживание#антиутопия#книга#фантастика#российская_фантастика#Сибирь#холод#лес_охота#вирус#коллапс#охотанаморала#инженер#семья_в_конце_света