Мария-Антуанетта склонялась над колыбелью и улыбалась. Какой же красивый у неё сын — щёки алые, словно натёртые яблоком, глаза ясные. Придворные дамы ахали от восторга. Даже король, обычно сдержанный, не мог скрыть умиления.
Только один человек в зале смотрел на младенца с тяжёлым чувством.
Граф Прованский, дядя новорождённого, поднял кубок за здоровье племянника. Но в душе молча повторял: «Дети умирают. Часто умирают». Потом спохватился, устыдился своих мыслей и громко провозгласил тост. А румянец на лице дофина становился всё ярче.
Семь лет Людовик XVI ждал наследника. При дворе уже перешёптывались — то ли королева бесплодна, то ли сам монарх неспособен зачать ребёнка. Шептали осторожно, но настойчиво.
Правда была проще и деликатнее одновременно.
У короля имелась физиологическая особенность, о которой не принято говорить вслух. Эту проблему можно было решить, но Людовик годами откладывал визит к врачу. Слишком неловко. Слишком стыдно для монарха.
Всё изменил приезд брата Марии-Антуанетты. Иосиф II, император Австрии, был человеком прямым и прагматичным. Он провёл с Людовиком долгий разговор без свидетелей. Что именно сказал Иосиф своему зятю, история умалчивает.
Но через год королева объявила о беременности.
«Первенца назову в вашу честь!» — пообещал воодушевлённый король. Правда, родилась девочка. Но в 1781-м появился мальчик — Людовик Жозеф. Жозеф — французский вариант имени Иосиф. Людовик сдержал слово.
Франция ликовала. Династия Бурбонов получила наследника. Королевская чета — счастье. Мария-Антуанетта часами проводила в детской, не доверяя сына даже кормилицам.
Только граф Прованский не разделял всеобщей радости.
Ещё вчера он был вторым в очереди на престол, мечтал о короне, строил планы. Рождение племянницы ничего не меняло — корону наследовали мужчины. Но появление Луи Жозефа перечеркнуло все надежды дядюшки одним младенческим криком.
Впрочем, граф Прованский всё же станет королём. Но это случится позже, в другой Франции. Франции без Людовика XVI.
Маленький дофин рос в атмосфере обожания. Мария-Антуанетта не могла налюбоваться на сына. Румянец на его щеках казался признаком отменного здоровья.
«Папа́! — кричал четырёхлетний мальчик, врываясь в королевские покои и забывая о придворном этикете. — Я нарисовал целый полк гвардейцев!»
Людовик XVI, обычно погружённый в государственные дела, откладывал бумаги и подхватывал сына на руки: «Когда подрастёшь, научу тебя делать солдатиков из дерева. Будет у тебя два полка».
Разве можно желать большего счастья?
Но учитель фехтования докладывал с озабоченным видом: дофин быстро устаёт, не держит темп занятий, его ровесники гораздо выносливее. Королева отмахивалась — ребёнку всего пять лет, рано требовать от него силы взрослого мужчины.
А румянец на щеках становился всё интенсивнее.
К шести годам Луи Жозеф большую часть дня проводил в постели. Играл в солдатиков лёжа. Рисовал, откинувшись на подушки. Уроки фехтования отменили — мальчик не мог держать даже лёгкую шпагу.
Лучшие врачи Франции сменяли друг друга в покоях дофина.
Один из них, пожилой медик с безупречной репутацией, едва взглянул на ребёнка и побледнел. Вышел к королеве, долго молчал, подбирая слова. Наконец произнёс: «Чахотка, Ваше Величество».
Мария-Антуанетта схватилась за спинку кресла.
Туберкулёз в XVIII веке был приговором. Даже взрослые редко выживали. Ребёнок не имел шансов. Но королева отказывалась верить. Вызывала новых врачей, требовала других мнений, искала чудо.
Чуда не произошло.
Румянец, который так умилял придворных, оказался лихорадочным жаром. Яркие щёки — признаком не здоровья, а агонии. Болезнь пожирала маленькое тело изнутри, а родители могли только наблюдать.
Четвёртого июня 1789 года, в возрасте семи лет и десяти месяцев, дофин Луи Жозеф умер. Титул наследника перешёл к его младшему брату, четырёхлетнему Людовику Шарлю.
Король был раздавлен.
На следующий день после смерти сына Людовик XVI должен был принять делегацию Генеральных штатов. Монарх отправил послание: не может, в трауре, похоронил ребёнка вчера. Просил отложить встречу.
Депутаты отказались ждать.
Они явились во дворец, требуя немедленной аудиенции. Король, не веря своим ушам, спросил их представителя: «Значит, в третьем сословии нет отцов?»
Этот вопрос повис в воздухе без ответа.
Депутаты настаивали. Их не интересовало горе монарха. Двери зала заседаний оказались заперты — то ли случайно, то ли по приказу короля. Возмущённые делегаты собрались на ближайшей площадке и произнесли клятву: не расходиться, пока Франция не получит конституцию.
Смерть семилетнего мальчика стала спусковым крючком.
Если бы Людовик XVI принял делегацию, несмотря на траур, конфликт мог разрешиться иначе. Если бы депутаты согласились подождать неделю, накал страстей мог спасть. Но горе отца столкнулось с нетерпением народа.
И в этом столкновении не оказалось места компромиссу.
Король забыл, что монарх не имеет права на личное горе в момент политического кризиса. Депутаты забыли, что перед ними не тиран, а несчастный отец. Обе стороны совершили ошибку.
Четыре года спустя Людовика XVI гильотинируют на площади Революции. Ещё через девять месяцев та же участь постигнет Марию-Антуанетту. Их младший сын, новый дофин Людовик Шарль, умрёт в тюрьме в возрасте десяти лет — от того же туберкулёза, что убил старшего брата.
А граф Прованский, тот самый дядюшка с тяжёлыми мыслями у колыбели, станет королём Людовиком XVIII.
Но это будет уже совсем другая Франция. Франция, омытая кровью революции. Франция, в которой румянец на детских щеках перестал быть символом надежды.
Иногда история поворачивается на мелочи. На отказе короля принять делегацию. На запертых дверях зала. На детской болезни, которую приняли за здоровье.
И на ярком румянце, который оказался не благословением, а проклятием.