Есть голливудская сказка о Золушке, которая приходит на прослушивание и поражает всех своим талантом. А дальше только вверх - к славе. Её советская версия была сложнее. Туда входили: внезапный взлёт, всенародная любовь, а затем - сцена, где человек в штатском с фельетоном в руках напоминал, что все не так просто. История Людмилы Гурченко - канонический вариант этой местной сказки. Это история человека, которого система сперва вынесла на гребень славы, а потом пыталась стереть в порошок. За что?
Шпагат как жест отчаяния
Карьера Гурченко началась с жеста отчаяния. На вступительных во ВГИКе мэтры Герасимов и Макарова смотрели на харьковчанку без интереса. И тогда она выдала номер, который позже станет её кредо: сделала всё сразу. Прочла, спела, станцевала. А в финале, исчерпав аргументы, села на шпагат. Это был не цирк. Это была заявка: я прорвусь любой ценой. Её взяли. А разве могло быть иначе? Она сама всегда верила в счастливую звезду. Ее назвали в честь актрисы из трофейного фильма «Акулы Нью-Йорка» (оригинальное название - Speed) 1927 года. Главную героиню, поразившую воображение отца будущей актрисы, звали Люси. Правда записать дочь под таким вот именем не удалось - отцу Гурченко отказали, сославшись, что в советском именослове такого имени просто нет. Предложили записать ее как Людмилу. Так и поступили, а Люси или Люся осталось в качестве домашнего имени.
Тот же напор едва не подвел её два года спустя на пробах у Рязанова. Неопытный оператор выставил свет так, что она показалась худсовету «дурнушкой, которая кривляется». Её выгнали. Роль Леночки Крыловой отдали другой. Здесь в дело вступает классический советский сюжетный поворот: вмешательство большого начальника. Иван Пырьев, худрук «Мосфильма», генерал от кинематографа, увидел в коридоре не дурнушку, а ту самую Леночку. Его слово было законом. Гурченко вернули. Пробы провели вновь, выставив свет профессионально. А Пырьев напутствовал молоденькую актрису, предложив просто перестать хлопотать лицом и быть собой. И все получилось.
Это был первый художественный фильм Рязанова при кураторстве Пырьева. Говорят, что Рязанов пытался снять сатиру, но опытный Пырьев пытался сместить акценты на комедию, понимая, что фильм может просто отправиться на полку. И так почти и случилось.
Даже Пырьев не смог уберечь фильм от священного гнева коллег. Когда «Карнавальную ночь» показали совету режиссёров, те ахнули от ужаса. В чём только её не обвиняли: и в пошлости, и в надругательстве над соцреализмом. Возмутило всё: карикатурный бюрократ Огурцов (намёк!), джаз (разложение!), фокстрот (идеологическая диверсия!). Апогеем праведного гнева стали… колени Гурченко. В танце юбка взметнулась выше допустимого, обнажив коленные чашечки. Для комсомолки 1956 года - непристойно. Картину спас лишь авторитет Михаила Ромма, которому, к счастью, всё это безобразие искренне понравилось.
Икона в общежитии или слава, которая не пахнет деньгами
Фильм вышел и взорвал прокат. 48 миллионов зрителей. Гурченко вмиг стала не актрисой - явлением. Девушки копировали её стрижку и платья в стиле New Look, что было тихим бунтом против серых советских шерстяных форм. Ходили слухи, что даже Кристиан Диор, впечатлённый, отправил в Москву свою коллекцию. Она была живым воплощением оттепели - молодой, смеющейся, стильной. Мужчины, конечно, непременно хотели жениться на ней и отправляли актрисе письма мешками.
А потом она приехала домой в Харьков. Мать, по словам актрисы, встретила ее с поезда «еле живую». Потому что за ослепительным фасадом скрывалась серая реальность. Звезда всесоюзного масштаба жила в общежитии. Стипендию, как и всем снимавшимся в кино студентам, отменили. Гонорар за главную роль в хите был смехотворным и приходил с опозданием. Он быстро закончился. Единственный источник живых денег - концерты. Народ жаждал «Пять минут» вживую. И она ездила. По заводам, клубам, ДК. После выступления ей вручали часть денег на руки, а часть в заветном конверте. Это и был её настоящий оклад.
Здесь - корень будущей катастрофы. «Левые» концерты были всеобщей, полулегальной практикой. Система мирилась с ними, поддерживая миф о бессеребренниках, творящих ради идеи. Но было негласное правило: теневая бухгалтерия должна оставаться в тени. Как только кто-то становился слишком ярким, на него могли указать и показательно наказать. Чтобы другим неповадно было. Гурченко была идеальной мишенью: ослепительно яркая, самостоятельная, уже не вписывающаяся в скромный образ советской артистки.
Фельетон как гильотина или поэтапная инструкция по уничтожению репутации
Сначала была «воспитательная» беседа. Мол, Людмила, товарищи волнуются, негоже. Она, испугавшись, пообещала завязать с концертами. Наивная. Она думала, это конец истории. Немного отсиделась и снова поехала зарабатывать. Просто потому, что боялась голода - военное детство давало о себе знать. Но это был только старт. Вскоре в «Комсомольской правде» вышел фельетон. Целенаправленный. Со всеми нужными ярлыками: «лёгкие деньги», «барыжничество», «звёздная болезнь». Её покаяние выставили лицемерной уловкой - пообещала и обманула. Это не была критика. Это был ритуал публичной казни.
И механизм заработал:
- Стадия первая: письма. Мешки писем от «разочарованного народа»: «Как вам не стыдно!», «Больше никогда на ваши фильмы!». И это все взамен обожания и признаний в любви. Словно кто-то переключил в головах поклонников тумблер.
- Стадия вторая: изоляция. Коллеги стали отворачиваться. На сочинском пляже, куда она сбежала, в её спину швыряли камешки и посмеивались.
- Стадия третья: клеймо сверху. Министр культуры Николай Михайлов, посмотрев её следующую комедию, пообещал: «С лица земли сотрём! Имени такого не будет!».
- Стадия четвёртая, финальная: публичная экзекуция. Её уговорили выступить на одном из концертов с песней. Она вышла, запела. После второй строчки из зала раздался одинокий свист. Его подхватили. Зал взревел. Затем - абсолютная, гробовая тишина. Она сказала в микрофон «Извините» и ушла. Больше её не звали.
Её не посадили. Не выслали. Система поступила тоньше: её сделали невидимой. «Стереть с лица земли» означало не физическое уничтожение, а превращение в прозрачное пятно, которое все видят, но делают вид, что нет.
Десять лет невидимки или зачем нужен сухарь в кармане
Следующее десятилетие - это не пустота. Это эпизоды в проходных фильмах, съёмки в провинциальных студиях, вычёркивание из списков на главные роли. Её отправили в творческую ссылку без права упоминания и помилования. Она выживала в театре, на эстраде.
Именно здесь сформировалась её знаменитая жизненная философия, которую она позже опишет так:
«Человек, перенёсший блокаду, всю жизнь панически боится голода. И ни за что не выбросит кусочек хлеба. Он его спрячет, превратит в сухарь, сбережёт»
Она прямо переносила этот опыт на свою карьеру. «Я боюсь выбросить кусочек хлеба. Ведь меняются люди, вкусы, время… А вдруг завтра опять затяжная блокада?».
Работа стала для неё тем самым сухарём. Неприкосновенным запасом на случай новой травли, нового забвения. Поэтому, когда в середине 70-х её вернули в кино («Старые стены», «Соломенная шляпка», «Вокзал для двоих»), она работала с жадной, неистовой интенсивностью. На замечания коллег: «Что-то ты без конца снимаешься!» - у неё был готовый ответ, выстраданный в те десять лет: работа - это страховка. Она больше не верила в вечную любовь зрителя. Она верила только в ремесло и в необходимость иметь запас.
Симметрия абсурда или как система сама себя переиграла
Советская система обожала симметричные финалы. Когда зло оказывается наказанным, а добро ли беззащитный герой на коне. Время показало, что у этой истории почти такой финал. Министр Михайлов, грозивший стереть её имя, благополучно канул в Лету. А Людмила Гурченко, спустя четверть века, получила из рук председателя КГБ Юрия Андропова звание народной артистки СССР. Высшая форма признания от той самой машины, что пыталась её раздавить.
Это не история о торжестве справедливости. Это история об упрямстве таланта, который оказался прочнее и долговечнее репрессивной бюрократии. Машина дала сбой. Талант - остался. Гурченко не победила систему. Она её пересидела. Пережила. Она осталась в памяти поклонников. которые ее сначала обожали, потом ненавидели, а потом снова обожали. Она есть и будет в памяти. Но до самого конца, даже смеясь в кадре, одной рукой она проверяла карман - на месте ли тот самый сухарь, получившийся из куска хлеба, который когда-то у неё пытались отнять.
Спасибо, что уделили время и прочитали статью. Буду благодарна за общение, лайки и подписку. И с наступающим вас!