Когда двери зоны прилета в аэропорту в Краснодаре разъехались в стороны и оттуда повалила толпа уставших пассажиров рейса из Москвы, я вытянула шею так, что у меня хрустнули позвонки, пытаясь выхватить взглядом свою Полинку.
Я не видела дочь почти год, она уехала покорять столицу, устроилась там администратором в каком-то модном шоуруме и все время говорила, что ей некогда приехать, работа кипит.
И вот, когда поток людей начал редеть, я увидела девушку в бежевом тренче, которая катила розовый чемодан и смотрела в телефон, и я сначала даже не поняла, кто это, просто скользнула взглядом и стала смотреть дальше. Но девушка подняла голову, поправила огромные черные очки, и меня словно ледяной водой из ведра окатили с головы до ног, потому что в этой незнакомке с чужим, одутловатым лицом я с ужасом узнала своего ребенка.
Где та девочка с веснушками, которую я целовала в макушку
Я шагнула ей навстречу, ноги стали ватными, а улыбка сползла с лица. Полина сняла очки, и я увидела это вблизи, без фильтров, которые, видимо, сглаживали масштаб катастрофы на тех редких фото, что она мне присылала.
Ее губы, мои родные, аккуратные губы бантиком, превратились в два огромных, вывернутых наизнанку вареника, которые занимали добрую треть лица и даже не смыкались до конца. Скулы торчали так остро и неестественно, словно она проглотила два бильярдных шара, и они застряли где-то под глазами, натягивая кожу до блеска.
А брови, которые раньше были мягкой дугой, теперь взлетели куда-то к линии роста волос, делая взгляд вечно удивленным и каким-то хищным, лисьим, совершенно ей не свойственным.
– Мамуль, привет! – она попыталась улыбнуться, но верхняя губа осталась неподвижной, и улыбка вышла какой-то кривой, натянутой. – Ты чего застыла? Не узнала, что ли? Богатой буду!
– Привет, доча, – выдавила я, обнимая ее, и стараясь не разрыдаться прямо там, посреди зала ожидания. – Узнала, конечно. Просто ты так... изменилась. Похудела, что ли? Или прическа новая?
Я нагло врала, потому что язык не поворачивался спросить: "Зачем ты это с собой сделала, дурочка?". Мы сели в такси, и пока ехали по пробкам, я украдкой рассматривала ее профиль. Это было страшно. Это было не просто "укольчик красоты", а полная перекройка личности. У нее даже подбородок стал другим, каким-то тяжелым, острым, как утюг.
Она щебетала про работу, про то, что в Москве сейчас все так ходят, что это статус, нужно соответствовать уровню клиентов.
– Мам, ты не представляешь, там такая конкуренция! – говорила она, пытаясь пить воду из бутылки и смешно вытягивая трубочку, потому что губы мешали. – Если ты выглядишь как простушка, с тобой даже разговаривать не будут. Внешность — это инвестиция. Я вот в лицо уже тысяч триста вложила за этот год, и это только начало. Филлеры, ботокс в лоб, чтобы морщин не было, нити, чтобы овал держался.
Я слушала эти цифры — триста тысяч! — и у меня в голове калькулятор считал. Это же ремонт на кухне. Или первый взнос за машину. Здоровье, в конце концов. А она вкачала это в себя, чтобы стать похожей на резиновую куклу из магазина для взрослых, простите за сравнение, но других слов у меня просто нет.
"Мам, ты просто отсталая и ничего не понимаешь в трендах"
Дома, когда мы сели ужинать (я наготовила ее любимую куриную лапшу и пирог с вишней), разрыв между нами стал ощущаться еще острее. Полина сидела за столом, ковыряла вилкой пирог и морщилась, когда кусочек теста прилипал к губе.
– Мам, ну ты опять мучное наготовила, – протянула она капризно. – Я же на кето, мне нельзя углеводы, от них лицо отекает. И так после перелета залило, надо будет завтра лимфодренаж делать.
– Полина, ты и так кожа да кости, – не выдержала я. – Какие отеки? У тебя лицо натянуто так, что скоро лопнет. Зачем ты губы такие сделала? Ну были же свои хорошие, пухленькие. А сейчас... ну неестественно же, доченька. Как будто пчелы покусали.
Она швырнула вилку на стол, и этот звон заставил меня вздрогнуть.
– Началось! – закатила она глаза, и я заметила, что лоб у нее при этом остался абсолютно гладким, как полированный стол. – Я так и знала, что ты начнешь. "Верни все как было", "натуральная красота". Мам, ты живешь в прошлом веке! Сейчас другие стандарты. Натуральность — это для бедных, у которых нет денег на косметолога. Твоя "натуральная красота" — это морщины, брыли и уставший вид. А я хочу быть ухоженной, хочу быть в топе. Ты просто отсталая, ты сидишь в своем Краснодаре и не видишь, как мир изменился.
– Я вижу, что ты потеряла свое лицо, – тихо сказала я, чувствуя, как защипало в носу. – Я смотрю на тебя и не вижу свою Полю. Я вижу какую-то чужую женщину, которой лет тридцать пять, хотя тебе всего двадцать семь. Эти уколы тебя старят, ты понимаешь? Они делают лицо тяжелым, одутловатым.
У Полины дичайшая неуверенность в себе. Она уехала в Москву, попала в новую среду, где людей оценивают по внешности. И чтобы не чувствовать себя "деревенщиной", она начала перекраивать себя под этот шаблон. Ей кажется, что если она накачает губы, то ее больше полюбят, что она станет увереннее. Но проблема-то не в губах и не в скулах, проблема в голове. Она ненавидит себя настоящую. Она пытается убить в себе ту девочку из Краснодара, которая носила брекеты и любила читать книжки, и заменить ее на "роковую диву".
Почему я боюсь, что через пять лет лицо просто стечет в декольте
Вечером, когда Полина ушла в ванную и зажурчала вода, я зашла в ее комнату, где на кровати был раскрыт чемодан, и увидела на тумбочке целый набор различных баночек. Я взяла в руки старый фотоальбом, который специально достала перед ее приездом.
Вот Полина в первом классе, с огромными бантами и щербинкой между зубами. Вот выпускной, она в голубом платье, волосы вьются, улыбка до ушей, живая, настоящая, с ямочкой на подбородке, которую она теперь залила филлером, чтобы лицо было "овальнее".
Я смотрела на эти фото и плакала. Я не могла понять, в какой момент упустила это? Может, я мало говорила ей, что она красивая? Может, я слишком часто критиковала ее в подростковом возрасте?
Она вышла из ванной, замотанная в полотенце, лицо красное, распаренное, и от этого все ее "улучшения" стали видны еще отчетливее. Кожа на лбу блестела, как натянутый барабан. Под глазами были видны бугорки — видимо, гель лег неровно или мигрировал, как это бывает.
– Мам, ты чего тут сидишь в темноте? – спросила она, намазывая лицо каким-то жирным кремом.
– Полин, – я подняла на нее глаза. – А что будет дальше? Ты же знаешь, что эти филлеры не рассасываются до конца? Они тянут лицо вниз. Гравитацию никто не отменял. Через пять-десять лет у тебя лицо превратится в подушку. Ты видела этих звезд, которые перекачались? Они же на людей не похожи.
– Ой, не нагнетай, – отмахнулась она, глядя в зеркало и любуясь своим отражением, поворачивая голову то так, то эдак, проверяя свои "углы". – Технологии не стоят на месте. Если что, сделаю подтяжку. Или нити новые поставлю. Главное — как я выгляжу сейчас. Я сегодня фотку выставила из аэропорта, мне уже кучу реакций накидали, пишут "красотка", "огонь". А ты все о плохом.
Вот оно. Реакции и лайки. Одобрение чужих, незнакомых людей, которым плевать на нее по большому счету. Она живет ради этой цифровой похвалы. Готова терпеть боль (а это больно, я читала, как колят губы), тратить бешеные деньги, лишь бы кто-то в интернете написал "огонек". Это зависимость от одобрения. И я не знаю, как ее спасти.
На следующий день мы пошли гулять по главной улице города. Погода была хорошая, тепло. И я заметила, как люди смотрят на нее. Не с восхищением, как ей казалось, а с немым вопросом, а иногда и с усмешкой. Женщины постарше поджимали губы, парни толкали друг друга локтями.
– Смотри, какая утка пошла, – услышала я шепот двух подростков, когда мы проходили мимо фонтана.
У меня сердце сжалось от боли за нее. А Полина шла с гордо поднятой головой, в своих черных очках, цокая каблуками, и думала, что все оборачиваются, потому что она неотразима.
– Мам, давай сфоткаемся! – предложила она.
Она встала в позу, выставила ногу, отклячила бедро и сложила губы в еще более неестественную трубочку, хотя куда уж больше.
– Ну улыбнись нормально! – попросила я, глядя в экран телефона.
– Я улыбаюсь, мам! – ответила она сквозь зубы, но глаза оставались холодными, а рот едва дернулся. Она разучилась выражать эмоции лицом. Радость, удивление, грусть — теперь все это выглядит как одна и та же застывшая маска высокомерия.
Вечером я попыталась зайти с другой стороны.
– Доча, а как же личная жизнь? Парни? Им разве нравится целоваться с... этим?
Полина фыркнула.
– Мам, ты ничего не понимаешь. Нормальным, статусным мужчинам нравятся ухоженные девушки. Это показывает, что женщина вкладывает в себя. А те, кто любит "натюрель", это обычно нищеброды, которым просто денег жалко на жену. Мой бывший, Артем, он мне сам денег на губы давал. Говорил: "Сделай побольше, это сексуальнее".
Я слушала этот бред и понимала, что пропасть между нами непреодолима. Она считает себя товаром, который нужно подороже продать, улучшив "товарный вид". Это страшно. Она режет себя по живому, чтобы соответствовать вкусам каких-то сомнительных Артемов, которые сегодня с ней, а завтра найдут другую, с еще более большими губами и грудью.
Утром она улетала. Я провожала ее до такси.
– Ну не грусти, мамуль, – она чмокнула меня в щеку, и я снова почувствовала этот твердый, инородный валик в ее губах. – Я приеду на Новый год. Может, скулы еще подколю, а то мне кажется, маловато объема, рассосалось быстро.
– Полина, пожалуйста, остановись, – взмолилась я, хватая ее за руку. – Ты и так красивая. Не порть себя. Послушай мать.
Она мягко, но настойчиво высвободила руку.
– Я знаю, что красивая, мам. Потому что я над этим работаю. А ты... ну, купи себе хотя бы крем нормальный, а то смотреть больно на твою шею.
Она села в такси, махнула рукой с длинными, хищными ногтями, и машина уехала.
Я вернулась в пустую квартиру, села на диван и снова открыла фотоальбом. Смотрела на свою девочку, на ее живые, смеющиеся глаза, на ее милый нос с горбинкой, которую она теперь хочет спилить, потому что "это не модно".
Я плакала не от обиды за ее слова про мою шею. Мне плевать на мою шею. Я плакала от бессилия. Я не могу запретить ей уродовать себя. Она взрослая. Это ее тело и ее деньги. Но как же больно видеть, как твой ребенок добровольно превращает себя во фрика, искренне веря, что это и есть красота.
Я боюсь того дня, когда мода изменится. Когда снова станет модно быть естественной, живой, разной. Что она будет делать тогда? Выкачивать гель? Отрезать лишнюю кожу? Или она уже настолько подсела, что не сможет остановиться никогда, превращаясь в старуху с лицом подростка-мутанта?
Как вы думаете, можно ли достучаться до дочери, или нужно просто смириться и любить ее такой?