- Императорский университет есть собственность Империи. Это дом, где хозяином является государство, а вы—простые гости. Ведите же себя, как прилично гостям.
- Плохо воспитанные дома, деморализованные распущенной средней школой юноши вступают в университет без привычки к труду, без высокого уважения к науке, без тех когда-то живых идеалов, обязывавших старые поколения учиться, чтобы затем служить родине.
- На словах крайние радикалы, господа студенты добиваются для себя наивысшего неравенства с народом, богатства и почёта, связанных с так называемым высшим образованием. Вне карьеры это образование чрезвычайно редко имеет какую-нибудь цену.
- Большинству студентов науки кажутся страшно трудными и совершенно неинтересными,—но это потому только, что они подходят к науке с самой невзрачной стороны и без участия души и сердца.
- Не слишком дальнозоркое правительство само во времена оны напустило во все классы национального общества Евреев, Поляков, Грузин, Армян и проч.,—потомство неудачных исторических народностей, покорённых, униженных, оскорблённых и тем самым отравленных недовольством надолго, если не навсегда. (...) Пока у нас не будет национальной школы, трудно ждать в ней спокойствия и порядка.
28 января 1912г.
Опять в Петербургском университете грубейшее насилие,—насилие студентов над профессором, опять дикий скандал, опять появление—точно на театральной сцене—всем знакомых до тошноты усмирителей—полицейских под предводительством приобретшего себе этим почти знаменитость «полковника Галле» (Полициймейстер СПб столичной полиции (с 24.10.1903; на 15.04.1914 и 10.07.1916 в должности - Ред.).
Добродушный и жизнерадостный с виду, этот шеф усмирительной полиции проходит на старости лет кажется тройной университетский курс, посещая аудитории и коридоры столичной аlmaе matris гораздо чаще, чем многие господа студенты с хорошо выправленными матрикулами...
На этот раз скандал в Петербургском университете носит особенно нелепый характер. Я уже не говорю о порицании, которое г-да студенты, если верить газетам, вынесли двум великим державам за их политику в Персии. Нарочно такого комического выступления не придумаешь. Оно очевидно подсказано огромному русскому университету несколькими дюжинами кавказских «товарищей».
Позвольте остановиться на главной причине скандала: на том, что назначенный правительством профессор Мигулин осмелился прочесть вступительную лекцию по финансовому праву. (Пётр Петрович Мигулин (1870—1948) — российский экономист, издатель и редактор; доктор финансового права, профессор Харьковского и Петербургского университетов. - Ред.).
Студенты протестуют не против самого г. Мигулина, который есть профессор, как профессор, имеет все требуемые учёные степени, имеет семнадцать лет профессуры и даже то, что считается нынче именно для профессоров—известное учёное имя, как писателя по своему предмету. И в житейском смысле, что тоже почти роскошь, г. Мигулин, кажется, ничем не опорочен,— по крайней мере эта причина никем не выдвигалась. Наконец, г. Мигулин вовсе не дурной лектор, а по слухам скорее хороший. Впрочем, так как ему зажали рот прежде, чем он успел открыть его в Петербурге, то и лекторские и учёные достоинства г. Мигулина очевидно остались скрытыми от студентов и последних нисколько не интересовали. Явись даже феноменальный оратор, и светило знания, его всё равно схватили бы за горло, не позволив пикнуть. Настолько обострено нынче внимание учащейся молодёжи не к науке, а к поведению великих держав в Персии или у Чернышова моста. Одна особенно ненавистная великая держава, именно Россия, осмелилась петербургским студентам назначить профессора! Вот криминал, вот жестокое оскорбление, которое благородные юноши никак не могли вынести. Кафедра, видите ли, два года стояла бы пустою, заместить не являлось охотников. Но лучше, чтобы она двадцать лет стояла пустою и чтобы студенты даже не слыхали, что такое за финансовое право, лишь бы правительство Русской Империи не осмеливалось «назначать» студентам профессора.
А как же быть? спросит иной простодушный читатель. Зачем же правительство, т.е. в данном случае министерство народного просвещения, и существует, как не затем, чтобы заботиться о нуждах государственных и, между прочим, о замещении пустующих кафедр? Странный вопрос! Правительство по ведомству просвещения существует, чтобы на него могли поплёвывать 18-20-летние юноши, хотя бы очень нуждающиеся в просвещении. В данном случае глубочайшие невежды по финансовому праву, не слыхавшие даже азов предмета, сочли себя вправе оскандалить доктора этой науки, обладавшего высшим по этому предмету образованием ещё в то время, когда многие из г-д протестантов ползали на четвереньках.
Позвольте, господа, немножко логики. Всё русское просвещение до самых последних лет шло через назначенных профессоров. От Ломоносова до Менделеева включительно Петербургский университет не знал иных профессоров, как лишь утверждённых правительственной властью или, что то же—назначенных ею. Во что правительство никогда не вмешивалось, это в присуждение учёных степеней. Вот область, где власть государственная всегда склоняется пред авторитетом учёной корпорации. Ни императоры, ни министры не посягали давать звания магистров и докторов. Но раз коллегия учёных после достаточного искуса признала г. Мигулина достойным двух учёных степеней—магистра и доктора,—стало быть в глазах власти он имеет право преподавать знание, т.е. быть профессором.
Если бы бунтующая молодёжь разрешила себе немножко обдумать этот вопрос, то она увидела бы, что государством в данном случае соблюдены все необходимые гарантии относительно г. Мигулина. Не государство признало последнего учёным, а профессора. Не невеждами он провозглашён доктором своей науки, а докторами её. Стало быть, круглым невеждам, т.е. ещё не слыхавшим лекций, как будто неловко оспаривать право данного профессора на занятие кафедры. Студенты сошлются на автономию, на предполагаемую привилегию профессоров подбирать в свою среду только своих кумовей, братьев, сватьев и т.д. Но такое толкование автономии усвоено некоторыми высшими школами лишь захватным правом. Правительство, не расписываясь в банкротстве, не может отказаться от основного долга править между прочим и учебным ведомством, т.е. назначать подготовленное к его роли учебное начальство и учителей. Само собою разумеется, что рекомендация профессорской корпорации всегда принимается в расчёт. Эта рекомендация абсолютна, что касается учёной подготовленности, и относительна, что касается назначения на данную кафедру, ибо для занятия последней требуется не один учёный ценз, а ещё нравственный и политический. Кажется, ясно, что правительство имеет право не допускать на священное место просветителей юношества учёных, например, опороченных по суду или делающих кафедру орудием иной, вовсе не учёной пропаганды. Можно ли государству отказаться от права назначать учителей, если сам университет в России был назначен и даже сама столица, где стоит университет, тоже была назначена России высшей властью?
Учитель, вообще говоря, высокопочтенное звание, однако не выше же судьи и законодателя,—между тем и законодатели (значительная часть их), и судьи, и администраторы назначаются государством, и это не считается унизительным ни в одной стране. Или, может быть, те же бунтующие студенты сочтут себя вправе закричать: долой назначенных судей! Долой назначенных членов Государственного Совета! Долой назначенного полковника Галле! Но на это государство в лице сияющего улыбкой полковника покорно попросит «не нарушать порядка».
Помилуйте, это насилие со стороны Кассо назначать нам профессоров! Наука свободна—мы не хотим Мигулина!— закричат студенты.—Совершенно верно, может ответить правительство: наука свободна, и потому не мешайте же проф. Мигулину читать лекции. Если вам неугодно его слушать, так не слушайте. Никто вас на аркане в аудиторию не тащит. Но вы не смеете препятствовать слушать проф. Мигулина тем, кому он нравится.
—Подавайте, вопят студенты,—нам непременно Ицкензона, подавайте распропагандированного жидка—учёного, хотя бы с крайне сомнительным дипломом, но лишь бы политического агитатора!
На это государство должно ответить, конечно, решительным отказом. Господа свободные граждане, кто вам мешает брать у того же Ицкензона частные уроки какой вам угодно премудрости, хотя бы агитаторской? Но Императорский университет есть собственность Империи. Это дом, где хозяином является государство, а вы—простые гости. Ведите же себя, как прилично гостям. Не нравится вам в университете—кричите: да здравствует свобода, и выходите вон.
Не нравится в государстве—переходите в другое государство,—ведь и в этом вас никто не стесняет. Не стесняйте же и вы государства, не навязывайте ему своих законов, не назначайте себя правительством на место отвергаемого вами правительства. Ещё неизвестно, возможна ли была бы цивилизация в течение одного дня при условии, если бы каждый безусый юноша назначал самого себя в законодатели общества. При условии же назначения правительством профессоров на пустующие кафедры цивилизация существует многие века. Кёнигсбергский профессор Кант кое-что сделал для науки, неправда ли? А ведь он был назначен прусским правительством, весьма самодержавным в то время. Мало того,—когда Кёнигсберг был завоёван Россией, Кант не счёл ниже своего философского достоинства подать прошение императрице Елизавете Петровне об утверждении его на занятой кафедре.
Последний скандал с насилием в высшей школе говорит за то, что огромная часть учащейся молодёжи русской до сих пор находится в моральной западне. Плохо воспитанные дома, деморализованные распущенной средней школой юноши вступают в университет без привычки к труду, без высокого уважения к науке, без тех когда-то живых идеалов, обязывавших старые поколения учиться, чтобы затем служить родине. За редкими исключениями руководящим побудителем идти в университет является жажда диплома, открывающего путь к политическим и социальным привилегиям.
На словах крайние радикалы, господа студенты добиваются для себя наивысшего неравенства с народом, богатства и почёта, связанных с так называемым высшим образованием. Вне карьеры это образование чрезвычайно редко имеет какую-нибудь цену. Прошу читателя припомнить, многие ли из его знакомых, окончивших высшую школу, продолжали заниматься науками для себя, для собственного удовольствия? Таких пожалуй не больше, чем белых ворон, или немного больше. Стало быть, если говорить с честной искренностью, основное побуждение учащейся молодёжи—карьера. Но это в чистые юношеские годы настолько противоестественно, что ложится тяжёлым гнётом на учебный труд. Большинству студентов науки кажутся страшно трудными и совершенно неинтересными,—но это потому только, что они подходят к науке с самой невзрачной стороны и без участия души и сердца. Понятно, что такая молодёжь не слишком тоскует по финансовому праву, и если кафедра не замещена, то пожалуй и слава Богу, если есть хоть некоторая надежда, что это не отразится на дипломе. Скучающим от безделья студентам хочется найти оправдание в своей преступной лени—и вот наиболее ленивые из них охотно поддаются политической агитации.
Нынче такой век, что во всех тканях общества—в том числе и в высшей школе—постоянно присутствует бродильное начало, элемент политической заразы. Не слишком дальнозоркое правительство само во времена оны напустило во все классы национального общества Евреев, Поляков, Грузин, Армян и проч.,—потомство неудачных исторических народностей, покорённых, униженных, оскорблённых и тем самым отравленных недовольством надолго, если не навсегда. Эти господа инородцы в отдельности могут быть милыми и симпатичными людьми, но в общей массе своей они несомненно вносят в психологию русского общества своё больное настроение. Немного нужно еврейских, например, или польских дрожжей, чтобы поднять рыхлое русское тесто. Вот коренная причина нескончаемых студенческих брожений. Пока у нас не будет национальной школы, трудно ждать в ней спокойствия и порядка.
Множество раз было замечено, что коноводами студенческих мятежей являются радикальные профессора, особенно молодые. На вступительную лекцию, например. г. Мигулина никто не явился из профессоров, кроме г. Ходского. Таким образом бойкот нового профессора—хоть и безмолвный—объявлен был его коллегами. Но стоит проглядеть списки преподавательского состава в университете, чтобы убедиться, какой огромный процент в том инородцев.
Что ж,—если считается государственным наводнять русское учёное сословие нерусскими людьми, то можно ли удивляться, если сложилась сначала затаённая, а затем и открытая враждебность этого сословия Российскому Государству? Пусть новый министр просвещения принимает решительные меры в борьбе с профессорской обструкцией, но очистить высшую школу от жидо-кадетского «академического союза» не так-то легко. Нынешнее правительство пожинает то, что сеял ряд поколений его предшественников. Борьба с радикальным политиканством была бы, конечно, облегчена, если бы само студенчество вдумывалось глубже в своё положение, и если бы поточнее оценивало факты.
Не будем говорить о наличном составе профессуры,—допустим, что он безупречен. Но предположите, что профессорские кафедры заняли в значительном проценте люди еврействующего миросозерцания. Такие люди под знаменем науки и свободы непременно стали бы обделывать свои собственные дела, пользуясь студенчеством, как лишь доходной статьёй. Открытый лозунг—великое благо знания, а скрытый— привлечение возможно более громадной толпы слушателей, из которых каждый вносит свою дань профессору. Пусть не ходят на лекции: это даже физически неосуществимо,—но платить за предполагаемое ученье все обязаны. Открытый лозунг—знание, только знание! А скрытый—политика, привлекающая платную толпу. Конечно, честный профессор всем сердцем желает, чтобы студент поскорее окончил курс—но не совсем честному профессору выгоднее задерживать молодёжь на полуторные, двойные, тройные сроки. Ведь это равносильно удвоенной и утроенной учебной дани.
Честный профессор старается изложить предмет возможно понятно, ясно и сжато. Не совсем честные профессора пишут в виде учебников колоссальные темы, написанные абракадаброй, причём назначают безбожную плату за них. А попробуйте ответить на экзамене не по их пухлому курсу!
Честные профессора, с священным призванием к науке, искренно хотят увлечь ею и слушателей, причём для них великое торжество открыть новый, начинающий талант. Не совсем честные профессора и сами холодны и равнодушны, и аудиторию свою заражают тайным отвращением к своему предмету. Они выслуживают превосходительные чины, ленты, звёзды, пенсии—и этим же скверным своекорыстием заражают и прикасающуюся к ним молодёжь.
Мне кажется, последняя попадает в подобных случаях в опасную западню. Губятся золотые студенческие годы—без озарения тем счастьем, какое даёт правильно поставленная школа.
Вместо одушевлённого труда, в сущности очень легкого и по природе увлекательного, слагается какая-то каторжная повинность.
Те музы, в общении с которыми юношество когда-то запасалось чудными воспоминаниями на всю жизнь, являются чем-то вроде тюремных надзирателей.
Студенческие бунты по своей психологии не так далеки от тюремных: вынужденное безделье, зависимость от чуждых и нелюбимых профессоров, стремление вырваться наконец на свободу, создать почву, на которой разыгрываются беспорядки.
Без вмешательства власти и без вмешательства самой молодёжи в её судьбу возможно лишь то, что есть,—нечто довольно-таки безобразное...