Зима 1889 года в Петербурге выдалась холодной и сумрачной. Город, погружённый в обычную зимнюю светскую круговерть, облетела новость из стен Аничкова дворца, личной резиденции императорской четы. Услышав ее, высший свет был повергнут в лёгкое смятение. Новогодний бал, который давала императрица Мария Фёдоровна, супруга Александра Третьего, был делом привычным. Но в этом году бал будет особенный, для него был установлен специальный дресс – код: приглашённые дамы должны были прибыть в платьях глубокого, траурного чёрного цвета. Единственным разрешённым блеском могли остаться бриллианты. Этот удивительный для праздничного сезона дресс-код породил множество пересудов. Лишь самые близкие ко двору и самые проницательные понимали: готовится не просто увеселение, а изысканный, холодный и беспощадный акт политической мести, созревшей в сердце императрицы за долгие двадцать четыре года.
Далёкий 1865 год
Чтобы понять всю глубину и горечь, вложенные в идею этого черного бала, нужно вернуться на 24 года назад. Тогда юная датская принцесса Дагмар, будущая императрица Мария Фёдоровна, пережила страшную личную драму.
Она была обручена с наследником российского престола, цесаревичем Николаем Александровичем, человеком редкого ума и доброты. Молодые люди искренне привязались друг к другу. Но счастье их было недолгим. Николай скоропостижно скончался от туберкулезного менингита в Ницце, на руках у невесты и своего брата, Александра.
Для Дагмар это стало ударом, сломившим её. Вскоре, исполнив волю умирающего жениха и по велению долга, она приняла предложение руки и сердца от нового наследника, Александра Александровича. Брак их со временем стал крепким и душевным, но тень первой любви, первой потери, навсегда осталась в её сердце.
И вот тут проявилось то самое «кощунство», которое она никогда не могла простить
По строгому этикету европейских дворов, смерть наследника такого могущественного престола, как российский, обязывала союзные и дружественные монархии объявить траур и отменить увеселения.
Однако из Вены, от императора Австро-Венгрии Франца Иосифа, не последовало никаких знаков официального соболезнования. Балы и празднества при венском дворе продолжались, будто ничего не случилось. Это молчание было расценено как пренебрежение и воспринято в Петербурге как тяжёлое оскорбление.
Обида глубоко запала в душу молодой цесаревны, ставшей со временем императрицей. Она ждала момента, чтобы напомнить миру об этой несправедливости.
Случай представился в конце января 1889 года
В австрийском охотничьем замке Майерлинг при загадочных и драматичных обстоятельствах погиб единственный сын и наследник Франца Иосифа, кронпринц Рудольф и его любовница баронесса Мария Вечера.. Трагедия потрясла всю Европу.
Дворы погрузились в траур, отменялись торжества. И в этот момент Мария Фёдоровна, чей собственный бал в Аничковом дворце был запланирован ещё ранее, приняла решение - бал состоится. Но состоится на её условиях.
Так родилась идея «Чёрного бала» — бала-реквиема, бала-напоминания. Это был утончённый, женственный и оттого вдвойне ядовитый жест. Она как бы говорила Вене: «Вы не почтили траур по моему жениху? Прекрасно. Я же почту траур по вашему наследнику с такой роскошью и блеском, что весь мир увидит разницу между вашей забывчивостью и моей памятью».
Гофмаршал лично объехал все особняки приглашённых
Известие о дресс-коде, переданное гофмаршалом Владимиром Оболенским за три дня до события вызвало тихую панику в будуарах петербургских аристократок.
Чёрный цвет в гардеробе светской дамы конца XIX века был цветом строгого, глубокого траура, обычно для вдовства. Бальные платья шились из пастельного шёлка, атласа, тюля, украшались цветами, вышивкой. Готового чёрного бального платья не было ни у кого.
Началась лихорадочная работа портних и модисток. Состоятельные дамы спешно заказывали новые туалеты из чёрного атласа, крепа или бархата. Многие переделывали имевшиеся траурные платья, вставляли в лифы кружевные вставки, добавляли бальное декольте, чтобы хоть как-то соответствовать поводу.
Главной задачей стало не просто надеть чёрное, а сделать это изысканно и богато, чтобы бриллианты, единственное разрешённое украшение, «играли» на этом мрачном фоне с максимальным эффектом. Обсуждали каждую деталь: можно ли позволить себе серебро? Допустима ли чёрная вышивка стеклярусом? Атмосфера была наполнена нервным, почти театральным возбуждением.
Вечер 26 января (7 февраля по новому стилю) 1889 года настал
Гости в черном, словно мрачные тени, стали съезжаться к освещённому Аничкову дворцу. Зрелище, открывшееся в сверкающих огнями тысяч свечей залах, было поистине завораживающим и зловещим одновременно.
Никогда ещё бальная зала не видела такого единообразия и такой концентрации мрачной роскоши. Чёрные платья — от бархатных, поглощающих свет, до шёлковых, отливающих синевой, — создавали ощущение движущейся, живой стены траура.
Но на этом траурном фоне, словно звёзды в зимней ночи, вспыхивали и переливались алмазные россыпи. Бриллиантовые диадемы, колье, серьги-подвески, броши и фероньерки сверкали с удвоенной, почти агрессивной силой.
Великий князь Константин Константинович, известный поэт, позже запишет в дневнике поразившую его мысль: на чёрном бриллианты сияли ослепительнее, чем когда-либо.
Сама хозяйка, императрица Мария Фёдоровна, была центром этого странного действа. Её платье из чёрного атласа, отделанное тончайшим кружевом и блёстками стекляруса, было образцом элегантности и сдержанности. На её шее и в волосах горели лучшие фамильные драгоценности Романовых.
Но самым изощрённым штрихом, кульминацией этой «мести с улыбкой», стала музыка
Оркестр по велению императрицы исполнял преимущественно вальсы и мазурки венских композиторов. В залах, полных людей в траурном чёрном, лились сладкие, знакомые мелодии Штрауса.
Апофеозом стало звучание гавота «Стефания», написанного в честь… несчастной супруги покойного кронпринца Рудольфа. Представить себе более едкую и горькую иронию было сложно.
Пары кружились в вальсе, дамы в чёрном скользили по паркету, их бриллианты сверкали под светом люстр, а с эстрады лилась музыка, напоминавшая о только что случившейся австрийской драме. Это был спектакль, где каждый жест, каждый аккорд был выверен.
Бал расколол мнения петербургского общества
Реакция на этот необычный вечер была, как и следовало ожидать, бурной и неоднозначной. Консервативные круги, в частности обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев, сочли мероприятие неприличным и кощунственным, игрой на политических чувствах.
Некоторые члены императорской семьи, как, например, великая княгиня Елизавета Фёдоровна (будущая преподобномученица), сочли для себя невозможным присутствовать на таком событии и демонстративно отсутствовали.
Молодая невеста цесаревича Николая, принцесса Алиса Гессенская (будущая императрица Александра Фёдоровна), также не появилась в залах, возможно, чувствуя смущение или неодобрение.
Однако настоящий скандал разгорелся на международной арене
Известие о «Чёрном бале» мгновенно разлетелось по столицам Европы. В Вене его расценили именно так, как и задумывала Мария Фёдоровна, — как утончённое, подготовленное и публичное унижение.
Жест русской императрицы обсуждался в дипломатических депешах и светских салонах как демонстрация силы и памяти, как намёк на старые обиды, которые Романовы не прощают.
Политический подтекст был прочитан чётко. Но помимо политики, бал оставил след и в истории моды. Парадоксальное сочетание траурного чёрного и ослепительного блеска драгоценностей оказалось настолько эффектным, элегантным и современным, что совершило маленькую революцию.
Чёрный цвет постепенно перестал быть исключительно траурным и начал входить в моду как цвет вечернего туалета, символизирующий не скорбь, а изысканность, таинственность и роскошь.
Можно сказать, что Мария Фёдоровна невольно стала законодательницей модной тенденции. Придворный художник Михай Зичи, мастер фиксации придворной жизни, запечатлел момент бала на своей акварели, сохранив для нас атмосферу того странного празднества.
Главная реликвия — само платье императрицы — бережно хранится в фондах Государственного Эрмитажа. Периодически оно предстаёт перед публикой на выставках, как немое напоминание о личной драме, о политической интриге, о хрупкой грани между трауром и торжеством, и о той зимней ночи 1889 года.
Петербург танцевал чёрный вальс под музыку венских мастеров, а императрица, улыбаясь гостям, наконец-то поставила точку в истории своей старой, двадцатичетырёхлетней обиды.
Была ли императрица права, устроив этот «Черный бал»? Напишите комментарий!