Врач и писатель Сергей Елпатьевский оставил после себя блестящие мемуары "Воспоминания за пятьдесят лет".
Это почти 400 страниц уникального личного опыта с ценнейшей фактурой, глубоким историческим анализом и портретными характеристиками выдающихся людей. Автор был лично знаком с Львом Толстым, Антоном Чеховым, Максимом Горьким и написал о них замечательные страницы.
Но особенно меня зацепили воспоминания о забытом всеми Николае Федоровиче Анненском - брате известного поэта. Его Елпатьевский ставил по таланту и масштабу личности выше всех, кого знал.
***
"Я встречал и близко знал многих выдающихся по уму и талантливости людей, — ученых, писателей, выделяющихся из толпы людей, — и не могу вспомнить ни одного, кого я мог был поставить рядом по необыкновенной одаренности с Н. Ф. Анненским.
Поражали в нем объем, богатство его духовного содержания и его исключительный темперамент, редкая комбинация обширного ума, строгой мысли и горячего бунтующего сердца. Необычна была и карьера его. Он окончил филологический факультет и должен был остаться при университете профессором истории, но тогда в 60-х годах вводились новые судебные учреждения, казалось, открывавшие новую эру, новый выход русской общественности, — Анненский оканчивает юридический факультет, но после первых же защит бросает адвокатуру.
Он служит в министерстве, переходит в другое министерство, два раза командируется за границу — на международные съезды как представитель русского государства, и вместо блестящей служебной карьеры попадает в центральную вышневолоцкую тюрьму, чтобы очутиться в Западной Сибири.
Он выступает в 70-х годах со статьями: «Катедер-социалисты в Германии» — статьями, которые, мы, тогдашние студенты, обязательно читали, он пишет в «Русском богатстве» времен Н. К- Михайловского статьи о государственной росписи, которые знатоки считают лучшими статьями по государственному бюджету, — и не делается настоящим писателем в меру своего роста.
Он широко организует земское статистическое дело, о статистиках говорят: «школы Анненского», и все знавшие его видели и сознавали, что это для него полудело, что оно использует только часть большого, много одаренного Анненского.
Покойный профессор А. И. Чупров передавал мне, как поражены были они, участники статистического съезда в Москве, когда Анненский на протяжении двух часов говорил без бумаги, без записок доклад по постановке земской статистики, оперируя с огромными цифрами. Такова была его математическая память.
И он же помнил мотив всех опер — он был любитель музыки, — какие он слышал в России и за границей, и он же мог цитировать наизусть речи Цицерона и по-гречески целые страницы из Гомера. Он, точный ум, знаток финансовых и политико-экономических вопросов, был тонкий ценитель западноевропейского искусства от Дюрера и Рембрандта до школы новейших художников. И все это освещалось страстным, я бы сказал буйным темпераментом, не терпевшим полуслов, полурешений, так часто поднимавшим этого удивительно доброго и деликатного человека до гнева и страстного обличения. Он был блестящий оратор, настоящий оратор, из тех, которые заражаются толпой и заражают толпу.
И особенностью Анненского была комбинация пафоса и юмора — высокого пафоса и яркого юмора, равного которому я опять-таки не встречал в жизни.
И вот встает вопрос: почему так мало осталось от него?
Потому, что он родился в России, жил в России, потому что русская действительность не давала возможности проявиться во весь рост такому, человеку, как Анненский. Потому, что он был предуготованный лидер, организатор, политический вождь. Анненский не годился для подполья, для конспирации, — он был трибун широких эстрад, площадей, баррикад. Только в конце жизни, точно смеясь, русская действительность позвала его и хотя в малой степени использовала его.
Он стал председателем банкетов и митингов перед и во время первой революции 1905 года, и характерно, что как-то сразу, по какому-то безмолвному сговору революционные люди разных направлений искали и звали Анненского как председателя и оратора и что больной, с тяжелым артериосклерозом, гипертрофированным сердцем, не зная покоя и отдыха, он весь ушел в дело, которого ждал всю жизнь. И здесь все еще можно было видеть Анненского с его страстью, с его гневом и пафосом".