Однако случай – трагический и неожиданный, как и все случаи, - убедил меня вскоре, как расчётливо наглы бывают волки.
Витька Кожаков предложил мне поохотиться вместе. Он учился в параллельном классе, и мы в понедельник, уединившись где-то в конце коридора, на переменке обсуждали с жаром итоги охотничьего воскресенья. Витька входил в раж, вскидывал воображаемое ружьё: «Я его – пок! Идёт! А тут Кунак» - и он в лицах представлял, как шёл по зайцу гончий, не обращая внимания на подначки окружавших нас ребят. Кожаковы жили на другом конце большого села, на охоте мы встречались редко. Они обычно охотились одни, отец и сын. Может быть, отчасти потому, что старый Кожак, работавший слесарем на железной дороге, отпугивал своей мрачной замкнутостью, его считали «себе на уме». Болтливый, с плутоватыми глазками Витька не походил на отца, но на охоте подражал ему. Кожаковский Кунак славился, как хороший гонец.
И вот мы едем на охоту. Ссутулившись, заложив руки за спину, Кожак молча идёт впереди, мы с Витькой чуть поотстав. Кунак – рослый, спокойный «костромич», трусит неторопливо, с достоинством, под стать хозяину. Его чуть портят болтающиеся прибылые пальцы. Но это, по убеждению Кожаковых, признак породы: такие «лучше гоняют». Идём в их излюбленные места: край леса с берёзами и дубками, среди которых часто попадаются кочкастые болотца-блюдца, окружённые талами и осинками. Зимой, в мороз, тут часто ложатся русаки. Ранним утром на опушке можно перехватить припозднившуюся, мышковавшую в полях лисицу, идущую на днёвку в сосновые посадки. Что-то там попадётся сегодня?
Кунак заходил у лесной дорожки, заработал гоном, засопел, отдувая брыли, обронил разок-другой хрипловатый голос. Кожак пригляделся к песчаной колее, молча показал рукой: лисий след. Выжлец покрутился, разобрался, уверился и пошёл с голосом – «распечатал» охотничий день. Не прошло и часа, как лиса была взята. Она вышла между мной и Витькой, чуть прошла краем посадок, вдруг резко скинулась и перемахнула просеку, надолго оставив в моих глазах, как фотографию, видение своих прыжков. Затем появился Кунак и в это время донёсся выстрел. Гонец замер с закинувшимся на темя ухом, прислушался; хозяин стал накликать его, и он сорвался – напрямую, на крик.
Кожаков распутывал, готовил сыромятную подвеску, а лиса лежала у ног. И, как всегда, странно было совмещать в глазах видение живой лисы с нею же, лежавшей теперь на боку, и тайна её дикой жизни медленно отходила от неё по мере того, как она остывала и становилась просто добычей…
Русака мы подняли в мелочах на опушке. Кунак залился по-зрячему, заяц пошёл в поле, и начал быстро отрастать. В степи заяц ходит широко. Он долго был виден светлым мячиком, катившимся на пашне и в озими. Далеко отстав, за ним шёл Кунак. Задавленный простором полей, голос его был чуть слышен. Кожак буркнул что-то, дёрнул подбородком, и мы расходясь, потянулись по пахоте и сквозившим вдали тополям, чтобы перехватить зайца у лесной полосы. Но в полосу он не пошёл. То настробучивая, то закладывая уши, заяц резво перекатился по пашне много ниже, неподалёку от Кочковатого, большого степного болота с высокими кочками и тростником, - здесь я не раз стрелял уток и лысух. Русак, наверное, где-то западал, и гончак снова поднял его: теперь Кунак шёл за ним значительно ближе.
И тут из тростников вышли два волка. Остановились в кочках, оглядели степь – и кинулись напересечь гончему.
- Кунак! Кунак! – завопил не своим голосом Кожаков. – На! На! Во, во, во!
Витька засвистел, завопил и я. Колдыбаясь на крупной пахоте, мы с разных сторон бежали на помощь. Мы были далеко, но волки не могли нас не видеть – просто они всё прикинули, всё вычислили: они брали собаку раньше, чем мы могли сделать что-то опасное для них. Мы орали, свистели, стреляли на бегу – степь и боковой ветер глушили звуки. Увлечённый гоном Кунак не слышал нас, не видел волков…А они легко мчались на махах и было страшно видеть уверенную неукротимость их бега, ощущать свою беспомощность.
Кунак увидел их слишком поздно. Он крутнулся, панически заметался по пашне. Волки настигли его…Одна угонка, вторая. Кобель увернулся от одного, но тут его сшиб второй волк, подскочил первый, и все они сбились в один ком…
Напряжённо извернув шею, задрав голову, волк почти на весу поволок собаку в болото. Даже с ношей они уходили быстрее, чем бежали мы, задыхаясь. Стало ясно, что ничего уже сделать нельзя!
Пашня на месте схватки была глубоко разодрана когтями волков и собаки, забрызгана помётом в ужасе осознавшего свою гибель гончего. Ах Кунак, Кунак!
Мы пытались с двух сторон охватить болото, лазали в камышах, увязая в затхлой, не поддающейся заморозкам жиже! Да что толку? Выбравшись, я увидел Кожакова: он сидел на кочке ещё более ссутулившись, низко опустив голову. Не оборачиваясь махнул в сторону села: идите домой… Как не поверить после этого рассказам о том, что волки выхватывают собачонок из саней?
Не раз наши охотники устаивали облавы. Чаще в августе, когда молодые ещё держатся у логова. Волки давали о себе знать, наведываясь на лесные бахчи, на выбор разгрызая зубами арбузы покраснее. Их встречали объездчики, лесники. Точное место логова определял Яклич, широко известный своими охотничьими приключениями и чудачеством, как-то ухитрившейся прожить свою жизнь в воронежском селе преимущественно охотой. Он подвывал волчицей, прибылые особенно охотно отвечали ему. Его запавший, беззубый полуоткрытый тёмным дуплом рот, казалось, как нельзя лучше подходил для того, чтобы издать тоскливый и гнусавый, жалобный вой матки. В дальний угол бора обычно добирались на лошади. Влезши на телегу, Яклич, разгибаясь выл в шапку и будоражил выводок, разноголосо откликающийся в сумеречном бору. Однажды прибылые заголосили в ответ так близко, что лошадь рванула, и подвывальщик полетел кубарем...
Слух о предстоящей облаве быстро разнёсся среди охотников, и почти всегда вызывался участвовать кто-нибудь из районного начальства. Гостей, вооружённых вплоть до пистолетов, ставили, конечно, на номера. Охотники же, особенно, кто по моложе, без жребия шли в загон. По возрасту я мог участвовать только как загонщик. Перекликаясь, постукивая по стволам, мы лезли через чащобник и тростник, натыкаясь на волчьи «спальни» и с нетерпением ждали выстрелов на линии. Очень часто что-нибудь портило такую «вселенскую» охоту: однажды кто-нибудь из случайных «номеров», поразмыслив в одиночестве, решил выстрелом в белый свет предотвратить возможный выход волков, в другой раз такой «номер» забрался на стог сена и пропустил целиком вышедший на него выводок. Но не так редко волков брали. И всегда жгуче интересно было видеть того, чьи потайные места мы только что пролезли.
С годами отношение к охоте меняется. Меня уже не интересует охота «самотопом», охота скрадом, на которых я «погибал» мальчишкой, всё труднее становится поднять ружьё на токующего мошника…
Волк – другое дело! В отличие от прочих охотничьих птиц и зверей, его ощущаешь, как противника – умного и хитрого, способного выгодно для себя оценить положение, в котором он оказался; изощрённого в дерзости и очень осмотрительного, по-своему благородного в своей семье, в своей жизни и коварно безжалостного по отношению к своим жертвам. Это противник достойный. Успешная охота на него требует опыта, терпения и изобретательности. Волк – всегда желанная добыча, вызывающая уважение деревенских жителей. И во мне, как во многих, должно быть, охотниках, всегда живёт неутомимое желание снова испытать хорошо организованную, «зворыкинскую» облаву, постоять на верном номере в волнующем ожидании, когда из белой тишины, потревоженной негромкими голосами загонщиков, осторожно выйдет, осыпая с кустов снег себе на холку, ненавидящий человека и неизменно сопутствующий ему зверь!
В.Чернышов. Журнал «Охота и охотничье хозяйство» № 5 за 1986 год.